Его препроводили в местную штаб-квартиру оккупационных войск, обыскали, изъяв ампулу с ядом, и начали допрашивать; пленник настоял, что будет говорить по-английски. В те дни распространился слух, что американцы арестовали Риббентропа в Бремене, поэтому англичане задались вопросом, кто же попал к ним в руки. Разгадка нашлась на удивление быстро: в Гамбург прибыл корабль с высланными из Турции германскими дипломатами, в числе которых были советник Альберт Йенке и его жена Ингеборг — младшая сестра бывшего рейхсминистра. Их трогательная встреча разрешила все сомнения. Это было последнее свидание Риббентропа с ближайшими родственниками до оглашения приговора.
После окончательной идентификации личности его переправили в Бад-Мондорф — курортное местечко в Люксембурге, превращенное в тюрьму для высокопоставленных нацистов. Официально она именовалась Центром союзного верховного командования для граждан «оси», но аббревиатура ее английского названия Allied Supreme Headquarters Centre for Axis Nationals выглядела как ASHCAN, то есть… пепельница. Риббентроп получил номер 31G35002. Под надзором сурового американского полковника Бёртона Эндрюса бывшим руководителям стран «оси» предстояло стать не более чем пеплом — они были низведены до статуса простых военнопленных, но лишены многих из полагавшихся тем прав (справедливости ради отметим, что избиения и издевательства почти не практиковались).
Единственным утешением была возможность свободно общаться друг с другом, впрочем, каждое слово записывалось с помощью потайных микрофонов. Но говорить Риббентропу было не с кем: когда он попросил Геринга прочитать первый набросок своих мемуаров — 85 страниц, тот посоветовал засунуть манускрипт куда подальше. Отметив депрессивное состояние бывшего рейхсминистра, не имевшего никаких сведений о жене и детях[94], тюремные врачи занесли его в список потенциальных самоубийц и усилили наблюдение за ним.
Допросы в Мондорфе начались с вопросов о германско-советских пактах 1939 года и секретных протоколах к ним, но Риббентроп наотрез отказался говорить об этом. Темой номер два стали концлагеря как самое шокирующее преступление гитлеровского режима и один из главных пунктов обвинения на готовившемся процессе. «Но вы-то о них знали», — угрожающе произнес один из британских офицеров. «Я никогда не знал, — ответил Риббентроп, — правда ли то, что о них печатали в [лондонских. —
Обратимся к свидетельству Хессе. Осенью 1944 года ему в руки попали английские журналы «Лондон иллюстрейтед ньюс» и «Сфера» с репортажами из концлагерей на освобожденной польской территории, сопровождавшихся многочисленными фотографиями. Хессе был потрясен. Антисемитская политика Гитлера ни для кого не составляла тайны, но он не знал о систематическом физическом уничтожении евреев. Обеспокоенный возможной реакцией, прежде всего в нейтральных странах, на такие разоблачения, эксперт оперативно подготовил перевод статей и вручил их рейхсминистру, который был поражен не меньше, заявил, что никогда ни о чем подобном не слышал, и обещал поговорить с фюрером.
Результат оказался неожиданным. Через несколько дней разгневанный Риббентроп в присутствии подчиненных швырнул газеты к ногам Хессе. «Фюрер дал мне слово чести, — выкрикнул он, — что это — самая бессовестная фальшивка, какая только может существовать, и что в этих публикациях нет ни единого слова правды. Я запрещаю впредь представлять мне подобные вещи и даже упоминать о них!» Картину довершил Хевель в приватном разговоре с Хессе: «Риббентроп, действительно, показал Гитлеру ваше досье. Фюрер был в бешенстве, поскольку эта жалкая трусливая банда — он имел в виду СД [Служба безопасности. —
В ходе дальнейших допросов Риббентроп изменил свои показания и заявил, что впервые узнал о творившемся в концлагерях в сентябре 1944 года из сообщений германских представителей в нейтральных странах: «Я собрал эти телеграммы и представил их фюреру. Я сказал, что если это правда, то невозможно вести никакую внешнюю политику. Он взял все в свои руки и заявил, что меня это не касается. Вот и все, что я услышал». По другой версии, Гитлер двусмысленно заметил, что это «дело Гиммлера и его одного»{4}.
