Когда Риббентроп заявил об этом на Нюрнбергском процессе, Нейрат выразил удивление, ибо никогда не соглашался видеть его статс-секретарем МИДа. Даже с назначением в Лондон не всё оказалось просто. Нейрат был рад ему, надеясь, что соперник быстро свернет себе шею на поприще традиционной дипломатии{37}. Однако министр пришел в негодование, когда 26 июля Риббентроп показал ему официальное распоряжение о своем назначении, подписанное Гитлером двумя днями ранее: оно сохраняло за ним все прежние должности с прямым подчинением фюреру, перед которым он и нес ответственность «на всех постах», включая посольский. 27 июля Нейрат подал очередное прошение об отставке, ссылаясь на то, что данные Риббентропу исключительные права «лишают меня какого бы то ни было влияния в одном из важнейших аспектов германской внешней политики», и предложил рейхсканцлеру лично возглавить министерство{38}. 10 августа между ними состоялся решающий разговор: фюрер не принял отставку министра и заверил его, что Риббентроп будет подчиняться ему точно так же, как и все остальные послы. Статс-секретарем МИДа стал Ганс-Георг фон Макензен — зять и крестник Нейрата и сын знаменитого фельдмаршала.
«Меня назначили статс-секретарем, но я переиграл это на Лондон!» — в таких словах, по свидетельству Рудольфа фон Риббентропа, отец объявил жене и сыну о своей новой должности{39}. Иными словами, он желал ее. Некоторые утверждали, что Риббентроп был «подавлен» назначением в Лондон, но источники это ненадежные: Эрих Кордт, выставлявший себя главным конфидентом будущего рейхсминистра, против которого выступил в Нюрнберге[32], и экс-адъютант Гитлера Фриц Видеман, ставший неофициальным эмиссаром Геринга. Д. Ирвинг показал, что они не только тенденциозны в оценках, но и прямо искажают факты{40}. Однако и особенного оптимизма Риббентроп не испытывал: «Я со всей откровенностью сказал Адольфу Гитлеру: шансы на союз с Англией невелики; скорее надо рассчитывать на противоположный результат. […] Итак, я отправляюсь послом в Лондон! Хотя я и был настроен скептически, но поставленная передо мной задача действительно радовала меня: может быть, все-таки еще есть возможность достигнуть этой великой цели»{41}.
Первого августа 1936 года в Берлине открылись XI Олимпийские игры — крупнейший пиар-триумф Третьего рейха (вспомним фильм Лени Рифеншталь «Олимпия»). В день открытия Риббентропы устроили большой прием в Далеме: «Талантом Аннелиз небольшой сад был превращен в праздничный луг. Над газоном и теннисным кортом был натянут тент, и при вечернем освещении все это выглядело весьма эффектно: прекрасная трава, которой мы всегда гордились, усеянный кувшинками плавательный бассейн, великолепные рододендроны и празднично накрытые столы. Моя жена превзошла самое себя»{42}. Среди гостей (более шестисот человек) были почти все нацистские лидеры, газетные магнаты Ротермир и Бивербрук и даже Ванситтарт, танцевавший до упаду. «В тот вечер я был словно в розовых очках, — признался Риббентроп, — во всяком случае, хотел видеть все в розовом свете. К сожалению, все пошло по-другому»{43}. Прием у Геринга, состоявшийся два дня спустя, затмил гарден-парти в Далеме.
Приватный разговор с Ванситтартом за ланчем в отеле «Кайзерхоф» тоже ничего не дал. «У меня с самого начала было такое ощущение, словно передо мной стена. Ванситтарт слушал спокойно, оставаясь наглухо застегнутым на все пуговицы и уклоняясь от любой моей попытки перейти к открытому обмену мнениями. За свою жизнь я вел разговоры на эту тему с сотнями англичан, но никогда ни одна беседа не оказывалась столь бесплодной, не вызывающей никакого резонанса у партнера и характерной отсутствием у него даже малейшего желания подойти к сути дела. […] Почему он не дал мне, постоянно ратовавшему за германо-английскую дружбу и открыто и прямо высказывавшему ему свою позицию, узнать его собственное мнение? […] Одно не вызывало ни малейшего сомнения: с Ванситтартом германо-английского взаимопонимания не достигнуть»{44}.
В разговоре с Гитлером «Ван» призвал не обольщаться насчет прогерманских настроений в Англии, а в мемуарах издевательски сравнил нашего героя с павлином и утверждал, что тот просто не дал ему вставить слово. «Трудно было чего-то ожидать от Риббентропа, поскольку у него никогда не было ни одной оригинальной идеи», — писал он{45}. Знакомая картина, но от того не более верная.
