Отмеченное Майским однообразие речей Риббентропа — не гипербола: о том же вспоминали Джонс, Шмидт и Хессе. Последний недоумевал, почему посол сразу выкладывает все карты на стол. Риббентроп ответил, что таково указание фюрера, который, четко заявляя свою позицию, хочет немедленно получить столь же четкий ответ.
«Несколько дней спустя я поехал с ответным визитом к Риббентропу, — продолжал Майский. — И вот тут с германской стороны была разыграна следующая нелепая комедия. На крыльце немецкого посольства меня встретил здоровенный плечистый парень с нагло-надменной физиономией. Он был в штатском, но выправка, манеры, ухватки не оставляли сомнения в его гестаповском [очевидно, имелось в виду эсэсовском. —
Итак, девять архангелов Гиммлера салютовали советскому послу, когда он в порядке дипломатического этикета посетил германского посла! Затем в течение 15 минут Риббентроп горячо доказывал мне, что англичане не умеют управлять своей изумительно богатой империей. А после того как мы распрощались и я проследовал из кабинета германского посла к оставленной у подъезда машине, парад гестаповцев повторился еще раз. Бывший „коммивояжер“ явно хотел произвести на меня впечатление. […] Вернувшись домой, я пригласил к себе нескольких английских журналистов и подробно описал им ритуал моей встречи в германском посольстве. Журналисты громко хохотали и обещали широко огласить эту „сенсацию“ в политических кругах столицы. Они сдержали свое слово. […] [Риббентроп] скоро стал посмешищем в британской столице. […] Те самые люди, которые только что обедали или пили чай в германском посольстве, выйдя на улицу, разражались злыми насмешками по адресу хозяина и рассказывали друг другу анекдоты о его тупости и самонадеянности»{53}.
Преуспевший в черном пиаре полпред стал главным врагом нашего героя, отлично понимавшего, кто «сливает компромат» газетчикам.
Внимание прессы доставило послу другой повод для беспокойства: в газетах замелькали фотографии его старшего сына Рудольфа в визитке, цилиндре и с зонтиком — форме Вестминстерской школы, которую тот посещал[33]. «За несколько дней до моего поступления в Вестминстер, — вспоминает он, — перед домом появились фоторепортеры, чтобы сделать снимки сына нового немецкого посла. Британскую прессу всегда, в те времена, как и сегодня, сильно занимала частная жизнь видных деятелей, к чему также относится и семейная сфера. Мне пришлось привыкать к тому, что и дети видных персон были тоже втянуты в это дело. Очень неохотно я дал себя уговорить и „позировал“ (как выразился отец несколько дней позже по телефону) для журналистов. При этом, естественно, я сделал неправильно всё, что только можно было, представ с недовольным лицом и скрещенными на груди руками на лестнице дома. Что я смог знать в свои пятнадцать лет об обращении с международной прессой? Увидев на следующий день свой портрет в газетах, я сам испугался, насколько недружелюбное впечатление производила фотография. Одно до меня дошло сразу: если уж предстаешь перед фоторепортером, следует позаботиться о том, чтобы снимок для публикации вышел симпатичным и располагающим к тебе. Случай осуществить этот вывод на деле не заставил себя ждать… Когда я покидал утром наш дом на Итон-сквер, на меня набросились толпы репортеров, вспышки фотоаппаратов сверкали беспрерывно со всех сторон. Однако по фотографиям, подаренным мне на семидесятилетие одним архивом прессы, я имею право заключить, что мне удалось быстро усвоить урок. Как можно по ним убедиться, отныне я дружески улыбался в объективы камер»{54}.
