В чем же проблема? «Два или три дня спустя мне позвонил вечером отец из Берлина, не на шутку раздраженно спросивший, „что мне взбрело в голову позировать для прессы?“. Он, кажется, воображал, его сыночек получил вкус к независимой, как это бы сейчас назвали, „Public-Relations-работе“. Я был возмущен: мне казалось, я неплохо справился со всем. В свою защиту я привел встречный вопрос, а что же мне оставалось делать. Что так разгневало отца? Министерство пропаганды — не будет ошибкой утверждать, „друг“ Геббельс — предоставило снимок, изображающий меня в цилиндре и с зонтиком, немецкой прессе; он, очевидно, был опубликован в различных листках. Несложно представить себе сопровождающие такую публикацию пересуды, для Риббентропов, мол, наши школы в Германии чересчур просты, неизысканны. Эта версия, уверен, была доведена также и до Гитлера. Подобные умело рассчитанные удары ниже пояса никогда не промахивались по своему воздействию на него. Таким образом, без всякого содействия с моей стороны, я сделался „ядром“ интрижки против отца. Мне стало ясно: все, что бы я ни делал теперь, возможно, отзовется в политической сфере. Отныне недостаточно было сдержанности, речь шла также о том, чтобы правильно реагировать»{55}.
Дополнительно внимание газетчиков к Рудольфу привлек его однокашник Питер Устинов. «Я его припомнить не могу, — парировал Риббентроп-младший, — хотя он и утверждает, что сидел между мной и сыном нефтяного шейха, — никаких таких сыновей нефтяных шейхов в оные времена в школе не водилось»{56}. Дело в том, что будущий исполнитель роли Эркюля Пуаро был сыном барона Ионы фон Устинова, предшественника Хессе в лондонском представительстве агентства DNB. В 1935 году Геббельс уволил Устинова-старшего за недостаточно «арийское» происхождение, и тот сразу предложил свои услуги британской разведке{57}. Иона рассчитывал осложнить жизнь посла, подставляя под удар его семью (прямо скажем, несимпатичная затея), но Рудольф с гордостью вспоминал: «
Покончив с протокольными визитами, Риббентроп-старший 13 ноября отправился на охоту в имение Лондондерри, где прогостил четыре дня. Вернувшись в столицу, он встретился с лордом Галифаксом, пояснив, что делает это «не в качестве посла, а как частное лицо». Здесь на полях донесения составленного советником посольства Вёрманом, ибо шеф в тот же день 20 ноября отбыл на подписание Антикоминтерновского пакта, Нейрат поставил вопросительный знак{59}. Через неделю он вернулся к месту основной работы, как раз в разгар кризиса с отречением Эдуарда VIII.
История отречения так и не коронованного британского монарха в декабре 1936 года достаточно известна, поэтому остановимся на ней лишь в той степени, в какой она коснулась посла Германии. Риббентроп не разобрался в ситуации. Отмахиваясь от утверждений о неизбежности отречения, он заявил Хессе: «Вы разве не знаете, какие надежды возлагает фюрер на поддержку короля в будущих переговорах? Он — наша главная надежда. Не думаете ли вы, что все это — интрига наших врагов, имеющая целью лишить нас последних сильных позиций в этой стране? Вы увидите, — продолжил он уверенно, — что король женится на Уолли и они вдвоем велят Болдуину и всей его банде убираться к черту». Даже 10 декабря, когда монарх подписал акт отречения и соответствующий закон был внесен в Палату общин, Риббентроп уверял Дэвидсона, что это «конец Болдуина» и что «королевская партия восстановит Эдуарда VIII на троне». «Он сказал больше чепухи, — записал Дэвидсон, — чем я когда-либо слышал от человека в ответственном положении посла»{60}.
«Британская пресса, — вспоминал Хессе, — показала удивительную дисциплинированность в течение всей этой истории. Специальные выпуски были заготовлены уже за три дня до отречения. Как только один из них попал мне в руки, я отправился с этой новостью к Риббентропу. Он немедленно позвонил Гитлеру в Берхтесгаден. На следующее утро я открыл газету, но в ней не было ни слова об отречении. Когда я сообщил Риббентропу, что в газетах ничего нет, он пришел в ярость. Он восклицал, что безнадежно опозорен в глазах фюрера и что я лишил его поста своей бессовестной ложью.
