9. При прощании господин Сталин обратился к Имперскому Министру иностранных дел со следующими словами: „Советское Правительство относится к Пакту очень серьезно. Он может дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера“»{64}.
За подписанием договора последовала моментальная переориентация пропаганды в обеих странах, засвидетельствованная в тот же день передовицей «Правды» и заявлением Риббентропа агентству DNB перед вылетом из Москвы: «В прошлом Германия и Россия страдали, когда были врагами, и благоденствовали, когда были друзьями. Вчерашний день стал судьбоносным для обеих стран. Фюрер и Сталин сделали выбор в пользу дружбы. Пакт о ненападении, который г-н Молотов и я подписали вчера вечером, является прочной и незыблемой основой, на которой оба государства будут строить свое тесное сотрудничество. Наверно, это один из самых значительных поворотных моментов в истории двух народов. Германию и Россию попытались окружить, и из этого самого окружения выросло германо-русское взаимопонимание»{65}.
«Никогда германские газеты не имели столько читателей, как в этот день, — вспоминал советский разведчик, работавший под „крышей“ корреспондента ТАСС в Берлине, Иван Филиппов. — Газеты покупались нарасхват. Около киосков устанавливались очереди. Покупатели газет, не отходя от киоска, старались прочитать советско-германское коммюнике и рассказать о нем первому встречному»{66}.
Договор нормализовал отношения естественных геополитических союзников, нарушенные в угоду идеологическим факторам. Недаром весной 1933 года бывший идеолог «сменовеховства» Николай Устрялов, наблюдавший за событиями в Европе из Харбина, писал: «База мирных и даже дружественных германо-советских отношений обусловлена вескими объективными факторами, экономическими и политическими. Не так легко эти факторы изменить и эту базу разрушить»{67}.
«Пакт с Россией, — как будто вторил ему Риббентроп, — вне всякого сомнения, был исключительным успехом не только с реально-политической точки зрения, но и наверняка должен был найти одобрение у немецкого народа. Несмотря на многолетние идеологические схватки национал-социализма и большевизма, о значении дружественной для России германской политики забывать было нельзя»{68}.
Пакт стал первым реальным шагом к континентальному блоку, триумфом Риббентропа и Хаусхофера, заявившего: «Никогда больше Германия и Россия не должны подвергать опасности геополитические основы своих пространств из-за идеологических конфликтов»{69}.
Сам Риббентроп позже определил свои надежды на договор с Москвой следующим образом: «1. Постепенная ликвидация наиопаснейшей конфликтной ситуации, которая могла угрожать миру в Европе, путем дипломатического преодоления мировоззренческих противоречий между национал-социализмом и большевизмом.
2. Создание действительно дружественных германо-советских отношений на фундаменте германской внешней политики в духе Бисмарка.
3. Использование в тогдашней особой ситуации августа 1939 года всех возможностей дипломатического решения проблемы Данцига и коридора в духе предложений Адольфа Гитлера»{70}.
Никогда не встречавшиеся, что бы ни утверждали мифотворцы, Сталин и Гитлер интересовались друг другом, в том числе внимательно изучая фотографии и кинохронику. Фюрер отправил в Москву своего фотографа и друга Гоффмана, «зная, что тот отличный наблюдатель. Он должен был стать глазами Гитлера в Кремле и сообщить ему те, кажущиеся незначительными, детали, которых не замечают профессиональные дипломаты. Гитлер особенно интересовался здоровьем Сталина. Ходили слухи, что кремлевский хозяин тяжело болен и для появлений на публике высылает вместо себя двойника… „Он в отличной форме, — сказал Гоффман. — Дымит, как паровоз, и пьет, как бочка“. Гитлер поинтересовался, как Сталин пожимал ему руку, вяло или твердо. Это был один из критериев, по которым он привык оценивать людей. Гитлер также спросил Гоффмана, будет ли, по его впечатлению, Сталин соблюдать союз с Германией, и Гоффман заверил, что в этом нет сомнений»{71}.
