В тот момент оба диктатора видели в договоре гарантию временной передышки, способ выиграть столь нужное им время и вполне откровенно говорили об этом в кругу приближенных. Каждый считал себя в барыше. Гитлер обеспечил Германии самый благожелательный нейтралитет СССР на время Польской кампании и избежал англо-франко-советского «окружения», но не войны с первыми двумя державами, на что все-таки надеялся. Сталин получил возможность удовлетворить территориальные претензии к Польше, приблизившись к границам бывшей Российской империи, и нанести решающий удар по Японии на Халхин-Голе, точно зная, что ей никто не придет на помощь. Но оба были уверены, что в будущем им предстоит смертельная схватка хотя бы потому, что Гитлер так никогда и не отрешился ни от «древнего тевтонского продвижения на Восток», ни от идеологических предубеждений и атлантистских иллюзий. Сталин тоже, как известно, не отказывался ни от идеи советского доминирования в Восточной Европе и на Черном море, ни от имевшихся у него территориальных притязаний, в какие бы идеологические одежды они ни облекались.
Для Советского Союза пакт был важен сразу по многим причинам. Во-первых, избавив страну от угрозы немедленного участия в европейской войне, он дал ей почти два года передышки, «значительную свободу рук в Восточной Европе и более широкое пространство для маневра между воюющими группировками в собственных интересах»{72}. Во-вторых, он оставил в изоляции Японию — на тот момент единственного действующего военного противника и вызвал сильнейший кризис в ее руководстве (28 августа кабинет Хиранума ушел в отставку в связи со «сложной и запутанной ситуацией» в Европе). В-третьих, пакт вывел СССР из состояния международной изоляции, в которой он находился со времени Мюнхенской конференции. В конце 1938 года Муссолини заявил: «То, что произошло в Мюнхене, означает конец большевизма в Европе, конец всего политического влияния России на нашем континенте»{73}. Теперь московские остряки, еще осмеливавшиеся острить, с полным правом говорили:
Спасибо Яше Риббентропу,
Что он открыл окно в Европу{74}.
Нормализация отношений с СССР была для Гитлера необходимым условием решения проблемы Данцига и разрезавшего Германию надвое Польского коридора с помощью силы, коль скоро уговоры не помогали. Высказываниями за двадцать лет, начиная с Парижской мирной конференции, политиков и аналитиков — не только немецких! — о том, что эта проблема породит новую войну в Европе, можно заполнить весь объем, отведенный под эту главу.
«В Веймарской республике, — напомнил немецкий историк Штефан Шайль, — ни один канцлер и вообще политик, достойный этого названия, не собирался вечно признавать восточную границу Германии, на которую той пришлось согласиться в Версале буквально под дулом пистолета. Бесспорно, они стремились исправить границу с Польшей, но также ставили под сомнение сами юридические и практические основы существования Польши как независимого государства»{1}, то есть Версальский договор.
Исключением оказался Гитлер, который, по словам Дембски, «хотя и не отрекался ни от одного из германских притязаний в отношении Польши, в противоположность своим предшественникам, не исключал принципиальной возможности решения германо-польских проблем путем переговоров, без вовлечения в вооруженный конфликт. Он не стремился к безусловному „уничтожению“ Польши, что само по себе позволяло воспринимать его в Варшаве как политика умеренного и разумного. Первоначально фюрер видел Польшу в роли „форпоста“, „бастиона цивилизации на Востоке“, стоящего на защите Германии, с одной стороны, от большевистской опасности, а с другой, от возможных французских попыток оказывать давление на рейх. В перспективе Гитлер рассчитывал на более тесную привязку Варшавы и подчинение ее германским целям на международной арене»{2}. Именно по его инициативе 26 января 1934 года было заключено польско-германское соглашение о дружбе и ненападении. Далее основные контакты с Варшавой взял на себя Геринг.
