— Нет, конечно. Ваша магия совершенна. Вы юны и сильны, нельзя даже ощутить следы магии. Я не знаю, как это происходит, но я… вас боюсь больше, чем Одноглазого.
Я сказал с удовлетворением:
— Ну вот у нас и начинаются нормальные взаимоотношения. Женщина в этом мире должна бояться мужчины, верно?
Она вскинула голову и прямо посмотрела мне в глаза.
— Да. Но я… постараюсь не бояться даже вас.
— Значит, — произнес я с преувеличенной горечью, — все-таки война… Нет, я не смогу воевать с вами. Можно я вам сдамся?
Она сказала торопливо:
— Я не собираюсь нападать на вас. Моя мечта — спрятаться от вас в своем замке!
— Именно от меня?
— С остальными я научилась ладить.
— Даже с Одноглазым?
Ее улыбка слегка померкла.
— В последнее время он начал быстро усиливаться. Похоже, совсем потерял голову.
— Да, — согласился я. — Это точно. Голову он потерял. У вас очень уютный замок, леди Клава. Смотрю и самому хочется уюта и покоя. Чтобы вот проснуться поздним утром, а мне прекрасные женские руки завтрак прямо в постель…
Она вскинула высокие брови:
— В постель? Может быть, все же лучше в тарелку?
— Простите, я хотел сказать, что… гм… просыпаюсь, а вы мне сразу подаете на тарелке что-нибудь вкусненькое… Она кивнула, ничуть не удивившись:
— Понятно. Я согласна. Значит, будете спать у меня на кухне, где вам, собственно, и место.
Мы вышли в небольшой зал, длинный стол занимает практически все пространство, здесь весь отряд, а во главе уже расположились Зигфрид, Алан, Гунтер, Ульман, слуги носятся, как муравьи при наводнении, спеша перетаскать на стол все лакомое. Только один стул пуст, он чуть на возвышении, спинка высокая и отделана драгоценными камнями, а на сиденье покоится атласная подушечка.
Леди Клаудия опустилась на эту подушечку, таким образом стала вровень, а то и выше наших самых рослых воинов, я сел на место Зигфрида, что поднялся сразу, как только увидел меня входящим в зал, а сам согнал кого-то из лучников.
Пировали, если это можно назвать пиром, не больше четверти часа, я посмотрел в окно на заходящее солнце, поднялся, отодвинул стул. Гунтер поспешно встал тоже, в руке кубок с вином, допил и со стуком поставил на стол между блюдами с новыми изысканными яствами.
— В другой раз, — сказал я, — может быть, и останусь у вас, леди Клаудия, ночевать даже на кухне. Если, конечно, своими ручками будете подавать мне завтрак… А сейчас надо спешить. В моем замке, стыдно и страшно признаться, остались только челядины.
Мы вышли из-за стола, леди Клаудия тоже встала, осведомилась с интересом:
— Вы правы, это рискованно. А где же ваши воины?
— Оставил приводить в порядок замок Одноглазого, — ответил я с артистической небрежностью.
Она остановилась в воротах донжона, в глазах недоумение:
— Одноглазого?
— Ну да, — ответил я, еще распираемый великолепной небрежностью. — Вы же сами заметили пророчески, что он потерял голову.
Решетка ворот поднялась, мы с Гунтером галопом вылетели на простор, сзади загрохотали копыта коней моего отряда.
Гунтер поглядывал искоса, хмыкал, сопел, спросил наконец:
— Этому учат?
— Чему?
— Ну вот так это… красиво говорить, красиво сидеть на коне, красиво кланяться…
Я отмахнулся:
— Представь себе, на эту ерунду тратится сил и времени больше, чем на фехтование, упражнения с копьем, скачку на коне, учебные бои на топорах. Это называется имиджем.
Он возразил:
— Но зато и результат!
— Какой?
— Да вы одной этой фразой насчет потери головы сразили волшебницу сильнее, чем если бы захватили замок, а ее бросили в свою постель! А еще после этого уехали, оставив ее с открытым ртом… Я слышал, что рыцарей учат не только драться, но и слагать стихи, петь, танцевать и очаровывать женщин, но теперь вижу, что не все брехня, не все…
За нашими спинами развеселый Зигфрид с пьяным в стельку Аланом де, опять забыл как дальше, затянули песню. Не шибко в лад, но подхватили лучники, очень довольные, успевшие по праву победителей потискать в Амило, а то и поиметь местных девок, дать в зубы побежденным мужчинам, помочиться в хозяйских покоях и порубить виселицу на заднем дворе, настроение хорошее, песня про веселую Сюзанну, у которой алый, но очень узкий рот.
Копыта стучали по сухой дороге, потом зашелестела высокая трава, до замка уже недалеко, Гунтер послал коня напрямик. Привычно выскакивали зайцы и зверьки, очень похожие на зайцев, а также на кенгуру, но, возможно, это просто крупные, очень крупные тушканчики.
Миновали последний холм, выплыл и показался во всей недоброй красе мой замок Амальфи. Днем и ночью он выглядит серым, мрачным, угрожающим, башни тянутся к небу, словно готовятся принять на себя тяжесть хлябей небесных, но в редкие минуты восхода солнца, когда солнечные лучи озаряют замок снизу от края земли, замок вспыхивает, как отлитый из цельного куска золота, — яркий, блистающий; гордый, вознесенный в сияющее синее небо.
