— Мы — да, — согласился я. — Полезем. Не белей лицом, аки девица! Не сейчас, а как-нибудь на досуге, когда со всеми делами разделаемся. Но дыру заделай, чтобы не полез кто другой. Сам не можешь, придешь сюда с дюжими ребятами. Даю тебе на это свое соизволение, а также высочайшее указание сюзерена.
Возвращались мы примерно суток двое, а может — и больше, в таком месте счет времени теряешь быстро: наверх карабкаться — это не вниз по крутому спуску, а когда выползли, не чуя ног, я повис на руках Гунтера и Тюрингема, не спорил, когда отнесли меня в спальню.
И уже не чувствовал, как провалился в сон.
Пожар, толкнула мысль, я очнулся от глубокого сна, как будто вынырнул из глубокой темной воды на поверхность лесного пруда. За окном ночь, однако комната озарена ровным чистым светом. И этот свет идет от моей постели.
Я поспешно повернул голову. Рядом со мной мирно посапывает, распустив роскошные золотые волосы и свернувшись калачиком, Леция. Милое девичье лицо, почти детское, порозовело от сна, губы, и без того пухлые, вздулись, как спелая черешня. Я привык видеть ее с туго заплетенной косой, а сейчас золото волос покрыло подушку и чуть ли не половину ложа. От волос струится свет, который при ярком солнце был бы незаметен, но сейчас освещает комнату лучше лампадки.
Целомудренно спит в длинной рубашке, однако с таким глубоким вырезом, что я, скосив глаза, рассмотрел и вторую пару грудей. От нее идет еще и зовущее животное тепло, я попытался отодвинуться, ну не свинья же я, чтобы пользоваться правом первой брачной ночи… тут же внутренний голос ехидно заметил, что я совсем ханжа, а еще и дурак: при чем здесь право брачности? Девушка сама пришла, никто ее не звал, не подманивал, не принуждал. А я, если прогоню, поведу себя не совсем по-джентльменски. Да и вообще… скажут, ездил на единороге именно потому, что этот, как его, девственник. А девственником в наше время можно быть только по одной причине…
Я всхрапнул, последние заслоны рушатся, горячая кровь вздувает члены, ну да, все члены, даже кончики пальцев зачесались, в них пошел зуд, слишком быстро и бурно наполняются кипящей кровью.
Осторожно, стараясь не разбудить, придвинулся, выждал минуту, медленно и бережно обхватил, прижал к своему телу. Леция дышит все так же ровно, однако сердце под моими пальцами застучало чаще, намного чаще.
Я замер, а она после паузы осторожно подняла веки. Ясные голубые глаза взглянули на меня без страха, только жаркий румянец поджег упругие щеки и пополз вниз на шею.
— Сеньор… — пискнула она.
— Спи-спи, — сказал я успокаивающе.
— Сеньор, — повторила она тем же тоненьким голоском. — А вы… не собираетесь…
— Что?
— Ну… потешить свою плоть… Я видела, как вы смотрите на меня.
Я буркнул:
— Да, но… Мужчина должен себя сдерживать. Если становится отвязанным, то это уже не мужчина.
Она смотрела с пониманием.
— О, рыцарский обет?.. Я слышала, что некоторые рыцари дают странные обеты…
Я привлек ее к себе, поцеловал в лоб, Леция замерла, я начал снимать с нее рубашку. Она пискнула в страхе:
— Сеньор, не нужно…
— Я тебя уже видел, — напомнил я. — У тебя прекрасное тело.
— Я боюсь…
— Девственница?
— Да…
— Это и понятно, — ответил я.
— Сеньор, оставьте хотя бы рубашку!
— Перепачкаем, — объяснил я, мудрый, как сто сексопатологов, зарабатывающих на сочинении книг о здоровом сексе.
Рубашка полетела на пол, Леция попыталась закрыть груди ладонями и локтями, но такое редко удавалось и нормальной женщине, а ей, с тремя парами грудей… гм…
Я ласково взял ее за тонкие кисти рук и медленно развел в стороны. Она со страхом и ожиданием смотрела на меня снизу вверх.
— Не трусь, — шепнул я. — Я такой же ненормальный… Только во мне это незаметно. Да здравствуют ненормальные!
Остаток ночи мы не спали, в самом деле ненормальные, учитывая то, что ей предстоит работа на кухне, а мне надо заниматься неожиданно свалившимся вторым замком и всеми владениями сэра Одноглазого.
Я сумел разжечь жар и в Леции, девственность мешала недолго, в моем мире мало кто знает дифференциальное уравнение, зато в этой области мы еще со школы продвинуты, знаем, что надо делать и зачем, как разжечь, как поддерживать огонь, а Леция — уже давно сухая вязанка березовых дров, да еще и облитая бензином, к которой никто не решался поднести спичку.
Алая заря заглядывала в окно, во дворе орали петухи, но не могли заглушить наше хриплое дыхание. Наконец мы упали и не двигались, не расцепляя рук, Леция часто-часто дышит, потрясенная собственным взрывом и наплывом непонятных и неизведанных чувств, глаза расширены, лицо в бледном рассвете кажется похудевшим, строгим, а глаза стали совсем огромными.
Я уткнулся лицом в ее груди, переползал от одной пары к другой, наслаждаясь богатством, Леция простонала:
— Сеньор… довольно!.. Иначе я умру.
— От этого не умирают, — заверил я. — Хотя… ты права, надо остановиться. Сейчас принесут воду для умывания. Тебе надо смыть кровь. Воды не боишься?
Она затрясла головой:
— Нет, сеньор Но не люблю из тазика. Я хожу купаться вниз…
Я насторожился, переспросил:
— Это куда?
