– Это не я, – ответил я и начал поворачиваться, – это...
По ту сторону очага было пусто. Я один, от незнакомца не осталось и следа, только в воздухе витает едва ощутимый запах серы и горящей смолы. Но уже не древесной, а асфальтовой.
– Не ты? – удивился Бернард. Ланзерот остановился и смотрел на меня, как верховный инквизитор на пьяного монаха. Я пролепетал:
– Честно... Когда я пришел, огонь уже горел... Все верно, огонь в самом деле уже горел, так что я не соврал, но краешком сознания я отметил, что для меня теперь почему-то важно, что не соврал... просто не сказал всю правду. А ведь раньше бы и соврал не моргнув глазом.
– Горел? – удивился Бернард. – А где же хозяин? Ланзерот притопнул ногой, шпоры зазвенели. Я вздрогнул, быстро взглянул в его беспощадное лицо, уронил взор.
– Это может быть ловушкой, – сказал он. – Всем выйти!
Сам он остался с обнаженным мечом. Бернард и Рудольф попятились, а в дверь выскочили, едва не задавив друг друга. Я стиснул челюсти, но вышел за ними во двор. Рудольф жалобно спросил:
– Но хоть в сарае-то можно?
Воздух пропитался сыростью, промозглый, гадкий. Удивительно, как быстро меняется погода в середине лета.
Ланзерот остановил меня повелительным жестом. Все смотрели на меня настороженно, принцесса взглянула с испугом и надеждой.
– Кто там был? – спросил Ланзерот беспощадно. Он в самом деле мог бы стать великим инквизитором, мелькнуло у меня в голове. Или великим чекистом.
– Огонь там был, – ответил я. – Разожженный очаг. И можно бы...
– Что можно, у тебя не спрашивают, – оборвал Ланзерот. – Знай свое место!..
Бернард чуть опустил веки. Я понял – мне сочувствуют, но Ланзерот прав. Я должен выложить все факты. А с советами и предположениями меня, может быть, и допустят. После того как благородные обсудят эти факты.
– Я зашел, – ответил я послушно, – увидел горящий очаг... сел посушиться. Бернард сказал хмуро:
– Ланзерот, чего ты хочешь? Парень из глухой деревни. У него голова такая. Круглая. Увидел огонь – сел греться. Увидел бы кусок сыра на столе – тут же его в пасть. Он что, должен окропить все углы святой водой? Да он и молитв не знает! Они там просто живут и радуются жизни.
Ланзерот окинул меня подозрительным взглядом, но сказать ничего не успел, из повозки вылез священник. Я увидел бледное разъяренное лицо, что надвинулось, как ураган, в ушах зазвенели колокола, я поспешно сбежал с крыльца. На бегу увидел, как оттуда как ветром сдуло Бернарда и Рудольфа, даже Ланзерот вернулся к повозке, морщась и недовольно покачивая головой.
Удерживая коней, – что-то уж слишком трясутся и пытаются удрать, – мы смотрели, как священник на крыльце расплескивает освященную воду из чаши. Капли тускло сверкали, словно брызги расплавленного олова. Сильный визгливый голос доносился сквозь фырканье коней, ржание и громыхающие голоса мужчин. Я уловил знакомые слова «Езус Кристос», «Домини», но догадался, что «Аминь» услышу не скоро.
Простолюдин в этом мире безголос как при выборах короля, так и в выборе стоянки. Священник заклинал долго, громко, страстно. По его настоянию от загадочного домика отошли как можно дальше, чтобы и не видеть вовсе, остановились на привал среди деревьев, на полянке без ручья, дали короткий отдых животным, обсохли, пообедали, и снова деревья потекли в обе стороны, исчезая за спиной, как компьютерные спецэффекты.
В этот день произошел еще один неприятный инцидент, когда я едва не получил в зубы от Ланзерота. Оказывается, чересчур приблизился к повозке. Собственно, я и собирался приподнять краешек полога и посмотреть хоть одним глазом, но изнутри меня заметили раньше: из щели выдвинулось рыло арбалета. Толстая металлическая стрела смотрела прямо в грудь, а я прекрасно знал, что такая пробивает даже рыцарские доспехи.
Мне почудилось, что арбалет держат нежные руки принцессы, но удостовериться не успел: сзади за плечо грубо рванули. Я не удержался на ногах, небо и земля поменялись местами. Лежа на спине, увидел разъяренное лицо Рудольфа. За его спиной Ланзерот сунул меч обратно в ножны, отвернулся и ушел. С холодком я понял, что Рудольф, по сути, спас мне жизнь.
– Еще раз сунешься, – прорычал Рудольф, – зарублю сам. Без предупреждений.
– Да ладно, – ответил я смиренно, – это я так... грешен ведь...
Он взглянул на меня пронзительно.
– Да? А то уж я начал сомневаться, не ангел ли с нами.
Голос был язвительным, я вспомнил, что они при каждом поводе и без повода вставляли крылатые фразочки насчет собственной грешности, как все командировочные в Москву напоминают себе, что приехали по делу, а не по бабам. Упустил я эту особенность, упустил, не видел прикола.
– Да это я так, – ответил я еще смиреннее. – Я настолько грешен, что даже и не упоминаю. Это должно быть видно.
Он посмотрел на меня, побледнел и заметно напрягся.
– Вообще-то да, – процедил сквозь зубы.
Я сам отодвинулся, чтобы не заставлять отступать гордого воина, – а они все гордые, – пошел таскать ветки для костра. Правда, зря. Когда принес целую вязанку, гордясь собой, коней уже седлали в дорогу, а волы стояли запряженные.
