По всему лагерю раздается бодрый стук топоров, заглушая вжиканье точильных камней по остриям мечей и топоров. Воины спешно готовят смоляные факелы, запасаются трутом и огнивом, маги на добровольной основе сами распределились по одному в каждый отряд. Дескать, если факелы погаснут, они сумеют быстро зажечь их без трута и огнива, в бою важны и секунды, а с филигонами так и вовсе.
Да что за глупость, мелькнуло тоскливое, почему до этого не додумались сразу? Почему еще в деревнях чужаков не встретили огнем? Да именно потому, что в городах и селах действует строгий закон: гасить все свечи и все огни в очагах с заходом солнца и ложиться спать. Но даже в этом случае, несмотря на эти справедливые запреты и угрозу крупных штрафов и наказаний, все равно из-за чьей-то безалаберности вспыхивают пожары, что уничтожают деревни и даже целые города. Говорят же, что из-за копеечной свечи вся Москва сгорела…
Потому да, чужаки входили среди ночи свободно, отбирали людей, как скот, и уводили. Это уже сейчас, перебирая все варианты, я додумался до такой очевидности, что не такая уж и очевидность, войны ведутся днем, а на ночь войска отводятся на исходные позиции.
Они нарушили привычные правила ведения войны, а мы к ним оказались не готовы.
Тамплиер весь день, горя жаждой мщения, ходит по лагерю, несколько раз выбирался на опушку леса и со злостью смотрел на блистающую багровым огнем громаду Маркуса.
Сигизмунд обычно таскается с ним, натура такая, обязательно нужен старший товарищ, что ведет и наставляет. Одно время им был я, но я за время разлуки развивался весьма быстро, а он без меня так и остался чистым и светлым, что, наверное, хорошо, хотя и не так эффективно в общественной и личной.
– Сэр Ричард, – спросил он с надеждой, – мы пойдем впереди? Мы ударим?.. Мы нападем сами?
– Операция, – сказал я сварливо, – имеет двойное назначение. Первое – освобождение пленных. Вообще-то я бы сам их перебил, это же коллаборационисты, но главное – не дать им попасть в звездную крепость филигонов. Второй – перебить охрану. Если это получится, то сможем бить их на равных. Вообще-то перебить охрану и есть главное, насчет освобождения это я из неприсущей, но навязываемой человеку гуманности и милосердия – три ха-ха!
Он перекрестился.
– Я молю Господа, чтобы он дал нам победу!
Я посмотрел на него критически.
– Да? А Господь смотрит на тебя и думает: возьмет ли он победу или же будет ждать, когда я ему дам сам?
Его нежные щеки вспыхнули румянцем.
– Сэр Ричард! Я не в том смысле! Я в том, что все нам дает Господь.
– Сиг, – сказал я дружески, – Господь нам дал дивный сад и установил в нем законы. Как только человек их нарушил, Господь сказал: пошел отсюда вон и живи своим умом, если не слушаешь родителей. И больше помогать не буду, понял? Понял, ответил Адам. Так что с того времени мы сами по себе, а Господь не вмешивается. И все, что мы получаем, беды и радости – это наши заслуги и наши провалы. Господа винить не за что.
Его большие детские глаза наполнились укором.
– Сэр Ричард!.. Как это Господь не вмешивается?
Я покачал головой.
– Не вмешивается. Как бы нам ни хотелось в минуты упадка духа, в дни слабости и отчаяния.
– Но ведь молитвы…
– Дурость, – ответил я авторитетно. – Молитвы нужны нам самим, а не Господу. Он даже если бы очень-очень хотел помочь нам, но не может!
– Как… это…
– А вот так. Дал свободу воли. От всего, даже от себя. Потому может наказать человека, но заставить его сделать что-то против своей воли – не может!.. Может наслать потоп и всех уничтожить, но не может труса сделать храбрецом, урода – красавцем, дурака – умным… Потому будь крепок и взрослей.
– Ох…
Я сказал твердо:
– Скоро тебе самому придется утешать и поддерживать трепетных юношей, а то и просто слабых духом. А Господь… Он хоть и не вмешивается, но следит за нами. И то хорошо. А теперь иди и приготовься. Через час выдвигаемся. Бой будет тяжелый. На этот раз отступать не придется.
Он едва не подпрыгнул, глаза засветились счастьем.
– Сэр Ричард! Наконец-то!
– Чего ликуешь? – спроси я. – Многое весьма как-то. Решится, можно сказать. Да, в эту ночь.
Он вытащил меч из ножен, с чувством поцеловал лезвие.
– За победу!
– Ага, – сказал я с тоской, – за нее, родимую. Крылья бы пообрывал этой Нике!
Куда бы я ни шел, моментально подходят рыцари, в основном – верхнего звена, и всем видом выражают готовность сопровождать меня в виде свиты. Тем более что я постоянно лезу в опасные места, так гласят легенды, хотя на самом деле я человек осторожный, опасных мест всячески избегаю, это они сами ко мне лезут.
Доблестный граф Волсингейн, правая рука Боудеррии, заходил то справа, то слева, наконец спросил осторожно:
– Ваше величество, но ведь факелы… такого еще не было! Чтобы в бой идти с факелами. Может быть, мы все-таки с мечом и щитом, а факелы вручить оруженосцам?
– Хорошая идея, – одобрил я. – Вы далеко пойдете, граф!
Он сказал с сомнением:
– Но уж слишком как-то просто…
– Гениальность, – сказал я мудро, – в простоте! Еще говорят, на всякого мудреца довольно простоты.
