— Только виновных, — возразил я. — А мне предписали убивать всех, кого встречу или отыщу. Я бы, честно говоря, так и сделал... если бы они дрались... а не сразу же поклонились мне и выразили полнейшую покорность моей воле!
Кроссбринер сказал резко:
— Простите, что вмешиваюсь, но они... чудовища, не так ли?
— Они мои чудовища, — сказал я виновато, — я за них в ответе... Один дурак еще в древнем языческом Риме сказал: «Да свершится правосудие, пусть даже погибнет мир!» — и ему хлопали в диком восторге. И доныне цитируют как образец истинного правосудия, строгого и бескомпромиссного.
На меня смотрели выжидающе, по лицу приора я понял, что он и сейчас твердо верит в эту формулу, дескать, все верно, пусть хоть мир погибнет, но чтоб правосудие свершилось и ни один гад не ускользнул от кары.
— Я тоже так думал, — продолжил я, — ну дурак был, а что с дурака взять? Только послать его учить умных, как у нас обычно и делается. А еще дурака выбирают править... Но мне повезло, как-то все же соображаю вот. Если мир погибнет, кому нужно будет там, в пустоте, что мы строго и скрупулезно следовали закону?
Они молчали, хотя по лицам многих видел готовые сорваться резкие и колкие возражения.
Я продолжил торопливо:
— Господь все это учел, забыли? Справедливость нужна, но если из-за дотошного следования справедливости губить мир... где найти еще таких идиотов? Господь готов был пощадить распутные и нечестивые Содом и Гоморру, если бы Авраам отыскал там хотя бы пару десятков праведников!
Аббат Бенедарий поморщился, поднял руку, я послушно замолчал.
— Весь наш мир держится на справедливости, — напомнил он. — В мире, где ее нет, не возникнут ни королевства, ни даже племена. В волчьей стае и то царят справедливость и дисциплина. Не будь справедливости, сильный всегда будет угнетать слабого, грабить и насиловать его жену, обижать детей...
— Господь дал нам законы справедливости, — напомнил я, — и милосердия. Человек еще юн, по горячности все больше напирает на справедливость, отодвигая милосердие в дальний темный угол, так что скоро и не вспомнит о такой ненужной хрени. Да и в самом деле, какое милосердие к гадам? Но, оказывается, оно не просто нужно, а необходимо.
Отец Кроссбринер сказал резко:
— Ну-ну, просветите нас.
— Если откроете Библию, — сказал я и, заметив удивление на его лице, как и лицах отца Аширвуда, его первого помощника, и двух очень серьезных бейлифов, пояснил: — Это книга такая! Толстая, правда, но читать ее вам всю не обязательно, устанете, вы ж не привыкшие. Достаточно посмотреть первую главу, где Господь сказал, что создал лучший из миров. Этим сказано, что уже создавал раньше, но те оказывались неудачными... и я даже могу предположить с большой долей вероятности, почему!
Кроссбринер сказал с ядовитой усмешкой:
— Соблаговолите пояснить вашу мысль.
Аширвуд и еще несколько священников, которым
я как кость в горле, приободрились и начали смотреть, словно на кролика перед стаей волков.
— Он создавал их, — сказал я, — на законах справедливости. Но по законам справедливости, ничем их не нарушая, могут жить только камни, горы, реки,моря да еще облака. А все живое... Будучи молодым и полным жажды сделать вселенную лучше, он уничтожал такие миры и делал их более совершенными, но и там все приходилось рушить. Наконец начал допускать ту неправильность, которую называем милосердием. Это отклонение от справедливости, да, но, как оказалось, мир без нее существовать не может, на что справедливо указывал Богу еще Авраам.
Они переглянулись, я видел, как у многих уже формируются резкие возражения, и заговорил быстрее:
— Даже в нашем мире Господь постепенно сдвигается в сторону все большего милосердия!.. Сперва наслал потоп на прогневившее его человечество, потом уже только сжигал отдельные города, а затем наказывал лишь отдельных людей. Это вы заметили или у вас Библия на столах только для красивости? И для торжественных клятв их можно дать, даже не раскрывая Святое Писание. Теперь Господь и вовсе разрешил нам жить, как сами хотим... Это милосердие и понимание человеческих слабостей!
— Понимание, — резко сказал отец Ромуальд, — не значит прощение!
— Но значит, — возразил я, — снисхождение. Снисхождение к более слабым духом. Разве Устав вашего монастыря не учитывает, что не все вы подвижники?.. А подвижники разве все двадцать четыре часа подвижничают?.. И ни часа отдыха?
Аббат Бенедарий хлопнул ладонью по столу, все повернули к нему головы, я тоже послушно умолк.
— Вернемся к Темному Миру, — произнес он трезвым голосом. — Ты объясняешь свое нежелание очистить мир от этого зла... приступом милосердия?
Я помялся, все еще не зная, как это объяснить, сказал жалким голосом:
