— Да… Может быть, у вас их знают под полным именем, как Элиэзер Сап А-Дапим?.. Но язык сломаешь, а у нас их много, зовем просто дафами. Мелкие, но зловредные твари!.. Если вот так оставить книгу открытой, то даф подкрадывается, прочитывает тоже. И — все, в памяти ничего из прочитанного. Приходится читать заново.
— А на замочек зачем?
— Появились дафы, что умеют стирать не только в памяти, но и в книгах. Зло разнообразно, дорогой рыцарь. И все время выплескивает из своих черных бездн новые исчадия…
— В северных, — пробормотал я, — о дафах и не слыхивали… Да откуда дафы, если книг нет? Нет человека — нет проблемы, нет книг — нет связанных с ними проблем… У нас в Зорре, например, жизнь куда проще и… наверное, безгрешнее. Как Гендельсон?
Священник помолчал, сказал строго:
— Сейчас все в руке господа. У твоего друга жар, он бредит, никого не узнает. Только называет имя женщины… Я забыл ее имя.
— Леди Лавиния, — сказал я сдавленно. Глаза его обшаривали мое лицо.
— Да, кажется, именно это имя. Это его дама сердца?
— Жена, — прошептал я.
Он перекрестился.
— Да благословен будь муж, что даже в таких адских муках помнит о жене, а не о… ведь и прославленные паладины иной раз в видениях, насылаемых дьяволом…
Он умолк, я сказал поспешно:
— Сэр Гендельсон не таков. Он… очень правильный.
— Это дает ему силу бороться, — сказал священник и снова перекрестился. — У него есть из-за чего стоит жить.
— Что-то ему нужно? — спросил я без всякой надежды. — Я имею в виду, лекарю?
Священник покачал головой.
— Ничего такого, что вы, сэр Ричард, могли бы дать. Уж извините, но не всегда сила рук…
— Да? — сказал я горько. — Вот уж не думал…
Он не понял, в чем соль, да я и сам не понял, только вяло махнул ему и прошел в последнюю комнату. Там воздух горячий, полыхают два камина, Гендельсон на просторном ложе голый, блестящий от толстого слоя мазей. Правая рука, укороченная по локоть, привязана к телу, дабы не разбередил рану. Лицо выглядит страшно: правая половина красная, во вздувшихся волдырях, наполненных мутной жидкостью, брови сожжены, а над пустой глазницей жутко белеет кость надбровной дуги.
Лекарь обернулся на звук моих шагов, я бы принял его за гору лебяжьего пуха. Я молча поклонился, он предостерегающе приложил палец к губам. Гендельсон явно только что заснул, дышит часто, с хрипами, в груди клокочет, лекарь то и дело вытирает с губ кровавую пену. Гендельсон жутко исхудал, весь жир и все сало истаяло, ушло в топку организма, сейчас это просто крепкий и широкий в кости мужчина, которым трудно не толстеть, вся их природа такова, что тянет набрать добавочный вес, в то время как другую глисту чем ни корми, все равно за древком от знамени может спрятаться и покакать незамеченно.
Я кивнул, выставил руки, что, мол, все понимаю, удаляюсь. Отступил, неслышно прикрыл за собой дверь. Священник со спины спросил негромко:
— Что-то изменилось?
Я кивнул.
— Спит.
— Слава те господи, — сказал он и перекрестился. — Это хороший знак.
Я вспомнил кровавую пену на губах Гендельсона, обезображенное лицо, черная тоска сжала сердце.
— Да, — сказал я тихо. — Да. Это хороший знак.
Комната двигалась, в груди была боль, там жгло, будто насыпали перца. Как сквозь шум речной воды на перекате, я услышал за спиной сочувствующий голос:
— Там напротив через улицу есть дом… Молот и наковальня на эмблеме. Зайди, там могут облегчить тебе душу.
— Я не нуждаюсь в исповеди, — ответил я, не оборачиваешь.
— Кто говорит про исповедь между молотом и наковальней?
Над входом в дом в самом деле жестяной щит с молотом и наковальней. Без особого любопытства, все еще с тяжестью в душе, я толкнул дверь, снова никто не спросил: «Кто там?», не отворил, а створка подалась, я вошел, огляделся в просторной прихожей. Каменная лесенка ведет по спирали наверх. В воздухе легкий аромат трав, корешков, словно я от одного лекаря пришел к другому.
Я поднимался медленно, сверху явно проникают солнечные лучи, освещают отраженным светом ступени, хмурые стены из толстых гранитных блоков. Лестница вела все выше и выше, но на высоте примерно третьего этажа я увидел гостеприимно приоткрытую дверь.
Заглянул, сразу увидел богато уставленную всяким диковинным хламом комнату и крупного человека, которого сразу назвал для себя магом. Маг был великолепен, я сразу ощутил к нему глубочайшую симпатию. В свое время он был наверняка лихим рубакой, веселым и бесшабашным, и сейчас что-то осталось в его крупном лице с навеки въевшимся загаром, с огрубевшей от ветра и солнца кожей. Даже лихо вздернутые закрученные усы, снежно-белые, пушистые, намекали на прошлую беспутную жизнь, даже пышная длинная борода не могла придать абсолютную благопристойность.
