– Спасибо, – прервал я. – Я все понял, сэр Арчибальд, и благодарю за понимание ситуации. Если бы вы были женщиной, я бы расцеловал вас.
Он опасливо отодвинулся:
– Слабо богу, я самец. И хочу, чтобы вы, сэр Ричард, все-таки знали…
– Что?
– Я делаю это ради единства Орифламме, а не ради вас.
Я кивнул:
– Спасибо, сэр Арчибальд. Я тоже все делаю не ради себя, а ради Отечества. Не того, которое есть, а того, которое будет. Успеха вам!
Мои рыцари удивились, что Арчибальд Вьеннуанский велел всем орифламцам снова сесть на коней, но ничего не спрашивали. Кто‑то сразу понял, другим объяснили, уходящим даже прокричали «ура». Я тоже помахал рукой и улыбался беспечно и радостно, хотя на душе заскребли кошки.
Юный рыцарь, который считал за честь и счастье присоединиться к нашему войску, когда мы дрались с варварами, теперь частенько подчеркивает, что Орифламме – это Орифламме, а пришельцы с Севера всего лишь гости, что помогли освободиться от нашествия варваров. И даже союзники – Гандерсгейм еще предстоит завоевать, чтобы навсегда исключить оттуда угрозу. Однако дальше в присутствии войск армландцев необходимости не будет…
Наши раненые, как и вообще мужчины, переносили боль мужественно, не позволяли себе даже дрогнуть лицом или скривиться. Виконту Штаренбергу зашивали рану большой иглой, а он громко рассказывал, как в прошлом году вырастил сокола, ни одну утку не пропускает, представляете? Как горох на землю сыплются, когда он в небе! И гусей бьет…
Сэр Рикардо даже что‑то напевал, когда ему отдирали от раны присохшие и почти окаменевшие повязки. Да и вообще все мужчины, будь это кнехты, лучники или даже возчики, терпели без стонов, мужественно улыбались, мужчина познается по умению выдерживать боль и тяготы.
Я невольно вспомнил, как в моем срединном вроде бы и суперподготовленные к боям орут и визжат, как свиньи, при малейшей ране, как дергаются и кривляются, когда им на царапину капнут йодом, как кричат дикими голосами, если прищемят пальчик. Ненавижу это плебейское выражение низменных чувств! Только скоты и последнее быдло, не умеющее себя контролировать, кричат от малейшей боли, а также при падении куда угодно, хоть на мягкую травку.
Раненые сдержанно улыбались, когда я здоровался, похлопывал их по плечу и шел дальше. Тяжелораненых сумел сделать легкоранеными, хотя двух-трех, не сумев сконцентрироваться, излечил полностью, что зря, даст повод к разным слухам, а они и так уже, как туман, начинают собираться вокруг моей фигуры.
Ближе к вечеру раздался частый конский топот. В лагерь ворвались конники сэра Норберта, в середине мчится рыжий жеребец с привязанным поперек седла человеком в рыцарских доспехах.
Сам сэр Норберт сияет гордой улыбкой, ловким движением перерубил веревки. Мужчина рухнул на землю, тяжело поворочался и поднялся на ноги. Рослый, хорошо сложенный, с угрюмым лицом человека сильного, хитрого, выживаемого, я бы даже сказал, беспринципного, если бы не боялся делать слишком далекоидущие выводы на основе первого взгляда. Руки его связаны за спиной так туго, что вывернуло плечи.
– Кто это? – спросил я у сэра Норберта.
Он ответил ликующе:
– Судя по гербу, это сам сэр Перкиноль. Ему было доверено охранять эту передовую крепость.
Я спросил неверяще:
– И он… бежал? Бежал, оставив своих соратников сражаться и умирать?
Сэр Норберт кивнул:
– Да, такой у них командир.
Рыцари собирались широким кругом, переговаривались угрюмыми голосами, лица медленно мрачнели. Позорным бегством сэр Перкиноль бросает тень на все рыцарство. Люди вообще‑то подлые по натуре, охотно будут рассказывать о его бегстве и скажут, что все рыцари такие.
– Итак, – сказал я, – вы и есть сэр Перкиноль?
Он ответил осторожным голосом:
– Да, ваша светлость.
– Это вам была поручена оборона?
Он кивнул:
– Да, мне, ваша светлость.
– Почему оставили поле битвы?
– Сражение проиграно, – ответил он. – Вы беспримерно геройским поступком мгновенно определили его исход. Нас вдесятеро меньше, держаться могли только за широким и глубоким рвом. И за стенами, конечно. Но как только вы преодолели ров…
Я поморщился, кивнул:
– Но разве с вашей стороны это не было трусостью? Без вас сопротивление было сломлено почти сразу.
Он пожал плечами:
– Чуть раньше, чуть позже… какая разница? Я не хотел оказаться в числе убитых. У меня был амулет временной незримости… Я успел выскользнуть за пределы сражения раньше, чем его действие оборвалось. Но, увы, ваши разведчики рыщут всюду.
Все смотрели на меня в ожидании, я потер грудь, там все зажило, однако свербит и чешется, Перкиноль тоже смотрит внимательно, но без боязни.
Мелькнула мысль, что победившие идиоты всегда почему‑то героя… привязывают. То ли над пропастью, то ли над кипящей лавой, то ли над поднимающимися копьями или ямой с крокодилами, выдумать можно много чего, но главное тут – оставить привязанному нехилые шансы как-то выкарабкаться.
Я поколебался, спросил у сэра Норберта:
– Его хорошо связали?
– Надежно, – ответил он с недоумением. – А что не так?
