Они обернулись за одобрением ко мне, я в затруднении развел руками.
– Красиво сказано, – сказал я осторожно. – А нам красивость важнее, чем верность, не так ли? Когда красиво, то уже и не думаешь, правда ли? И я бы сказал, что сэр Куно абсолютно прав, даже не задумываясь. Мы над тем, что не очень важно, головы не ломаем…
Сэр Альвар спросил обиженно:
– А что не так?
Я развел руками:
– Да эти допросы святых отцов… Этой раскаявшейся блудницей совсем достали. Но теперь и я думаю, что если неправильно застегнул первую пуговицу, а то и вторую-третью, то можно все перестегнуть заново, потеряв на это перестегивание часть жизни. А можно и махнуть рукой, дескать, да ладно, как застегнулся, так застегнулся, не перестегиваться же…
Альвар подумал и сказал глубокомысленно:
– А вообще-то каким дураком надо быть, чтобы, неправильно застегнув одну пуговицу, продолжать неправильно застегивать и другие?
Я слушал, а сам краем глаза следил, как на стену поднимают с веселыми воплями на «раз-два-три» пятеро дюжих мужиков обвязанную веревками каменную глыбу размером с человека, а внизу рабочие обвязывают еще одну. У всех рубашки промокли от пота, работа кипит, я мазнул по ним взглядом и хотел отвернуться, но зацепился за медленно подползающую к верху глыбу.
Одна из веревок треснула, глыба начала медленно вываливаться. Я открыл рот для предостерегающего вопля, из прачечной в двадцати шагах вышел отец Раймон, сгорбленный и смиренный. Я охнул, священник мигом увидел то же, что и я, за доли секунды переместился к тому месту. Рабочие склонились над новой глыбой и, пыхтя от усердия, подсовывали под нее веревки.
Я думал, закричит им или отпихнет, однако глыба уже неслась вниз, отец Раймон выставил вверх ладонь, поймал падающую скалу и, сбросив в сторону, смиренно опустил голову и пошел дальше. Рабочие вскинули головы, испуганные грохотом совсем рядом. Сверху со стены свесились головы и что‑то кричат, кто‑то бегает по верху стены и машет руками.
Обалдеть, промелькнула суматошная мысль. Как он во мгновение ока пересек двор! А как подхватил этот камешек, что раздавил бы всех внизу в кровавое месиво… Что за священники пожаловали? Похоже, Ватикан присылает не таких уж беззащитных агнцев…
– У вас все получается, – сказал я рыцарям, что умолкли и ждали, когда я выйду из майордомьей задумчивости. – Ладно, действуйте! У меня еще куча дел…
Нет нерешаемых проблем, есть неприятные решения. Я уже несколько дней откладываю переезд из королевского дворца, хотя барон Альбрехт подыскал сразу три подходящих дома, в одном даже остались молодая жена сбежавшего с королем графа и две дочери, тоже вполне созревшие для утех, так что можно далеко не ходить на выпас.
Я соглашался, даже смотреть не стал, полагаясь на эстетическое чутье барона, я менее привередлив, мне вообще‑то везде хорошо, была бы постель и подходящий корм, но все время мешают нескончаемые дела, идут так плотно, что даже палец не просунуть, любой переезд – это досадный обрыв хорошей работы.
Возле кабинета уже ждет Куно, в руках толстая папка с бумагами. Я кивнул, приглашая войти, в комнате жарко, сбросил камзол, оставшись в легкой рубашке.
– Итак, давай, что там у тебя…
Он бесшумно выхватывал бумаги и укладывал на стол прямо под мою печать, я проштамповал с десяток, начал задыхаться от вечерней жары, кивнул слугам, они моментально подхватили стол и вынесли на балкон.
Там воздух чуточку свежее, я прошлепал еще с полсотни бумаг, посмотрел через перила на прогуливающихся по роскошному саду вельмож. В желудке ощутился тяжелый узел, я вздохнул и сказал тяжелым голосом:
– Не понимаю…
– Чего, ваша светлость?
– Какого черта они все приходят и приходят? Ни черта же не делают!.. Но ежедневно приходят, толпятся в залах, стараются попасться на глаза, фланируют по саду, сплетничают, интригуют, подсиживают друг друга, таких же бездельников, оттирают подальше от двери… Какой в них толк?
Куно посмотрел на меня в удивлении, даже помрачнел чуток. Я наблюдал, как он опустил голову, из груди его вырвался такой тяжелый вздох, будто он помог Сизифу затащить камень на вершину горы.
– Да не знаю, – пробормотал он, – что и сказать…
Я потребовал:
– Не знаешь, что сказать, или не знаешь, что сказать мне?
Он поднял голову, на лице нерешительное выражение:
– Боюсь, вам не понравится, ваша светлость.
Я в раздражении отмахнулся:
– Ты же знаешь, бить не буду. Пока. Сильно. Говори!
– Ваша светлость… я только сейчас с ужасом понял, как вы далеки от управления… От управления вообще, а королевством в особенности – будем называть все своими именами. Вы не король, это ему можно ничего не знать и не уметь, а только фаворитничать, но вы… вам выпало именно руководить, а руководить вы, уж простите…
Я придавил рвущуюся наружу злость и сказал смиренно:
– Ладно, я неумеха. Но мы заговорили про эту толпу разряженных клоунов! Зачем они?
Он поклонился:
– Ждут.
– Чего? Манны небесной?.. Еще мне пару капель злости, и дам такую манну, мало не покажется!
