Он отодвинулся, исчез, на его месте возникла женщина, упала на колени, исступленно обнимала мои ноги, захлебывалась в счастливых рыданиях. Распростерлась в пыли и старуха, называла спасителем, ловила и целовала руки, а мальчишка уже сидел на ступеньке, слабый, зябко вздрагивающий, смотрел на меня непонимающими глазами.
Селяне выстроились цепочкой к ближайшему колодцу, передавали ведра с водой. Последний с разбега выплескивал через проемы окон в горящую избу. Убитых обходили опасливо, на нас смотрели с точно таким же страхом.
Сигизмунд прокричал громко:
– Есть здесь староста?.. Что здесь произошло?.. Разбойники?
Зигфрид подошел к нам, меч уже в ножнах, покачал головой.
– Для разбойников слишком хорошо одеты. И сытые морды…
– Сосед балуется набегами?
Зигфрид снова покачал головой.
– В том селе говорили, что соседи боятся Галантлара. А это его деревня.
– Значит, не так уж и боятся?
Он снова пожал плечами.
– Не совсем то. Боюсь, что намного хуже. И совсем не то, что вы нам рассказывали об этом Галантларе.
Сигизмунд привел пожилого человека, без седой бороды, но я сразу признал в нем старосту по степенности движений, уверенному и хозяйскому взгляду.
– Кто эти люди? – спросил я. – Кто напал на деревню?
Он смотрел на меня исподлобья, ответил после паузы, со вздохом:
– Как бы не получилось, ваша милость, еще хуже… вы поедете дальше, а нам расхлебывать. Из замка приедут, и уже не одну, а десять девок уведут на потеху и поругание.
Я не понял, спросил:
– За что?
– А что не кинулись сразу им помогать, а вы их так легко завалили! Это же был сам Цеппер со своими людьми. Правая рука господина Галантлара. У нас свадьба, вот они и приехали взять невесту для первой брачной ночи. Все так и получилось, не первый же раз, обычай есть обычай, но они ж восхотели захватить с собой еще двух молодых девок. Приглянулись больно. А это не по правилам, им пытались объяснить, но как объяснишь тому, кто уже пьян и у кого в руке меч?
Я слушал, слушал, оглянулся на Сигизмунда и Зигфрида. Лица обоих бесстрастные, дело обычное, деревня живет богато, мирно и зажиточно, на свадьбу явились люди из замка, чтобы взять невесту для первой брачной ночи. Так делается всегда и везде, но вот других девок брать нехорошо, это уже беззаконие.
Челюсти мои сомкнулись, я чувствовал, как вздулись желваки. Хотя это дело, конечно, ерунда, любая девчушка к совершеннолетию проходит через сотни рук, и не только рук, но принуждать всегда нехорошо, даже унизительно для мужской гордости: как это не уболтать, не уговорить на ужин, переходящий в завтрак?
Сигизмунд с непониманием поглядывал на мое помрачневшее лицо:
– Что-то не так, сэр Ричард?
– Еще бы, – огрызнулся я. – Ты не находишь, что обычай права на первую брачную ночь попахивает нарушением прав человека?
Он добросовестно подумал, ответил с недоумением:
– Нет…
Я косо посмотрел на его чистое, невинное лицо, он прав, разве простолюдины тоже человеки?
– Попахивает бесчинством, – сказал я. – Не ндравится мне это.
Он встревожился.
– Сэр Ричард, что вы хотите?
– Остановить бесчинство, – отрезал я.
Он ахнул, ухватил меня за локоть.
– Сэр Ричард, но эта деревня принадлежит барону Галантлару! Это его деревня. Он волен в ней делать все, что захочет. Это мы окажемся в бесчинстве, если вмешаемся.
Я прорычал зло:
– Ты забыл, что паладину по фигу законы и морали простых людев, будь они извозчики или короли!.. Паладин творит суд так, как сам его разумеет. Паладин предан только правде.
Он ахнул:
– Какая же эта правда?
– А вот такая, – ответил я. – Хочешь, перескажу по памяти? «Паладин всегда говорит правду, помогает нуждающимся, не боится выступить против несправедливости. Паладин не терпит оставлять виновного без наказания. Паладин уничтожает зло безо всякого милосердия и защищает невиновных безо всякого колебания».
Хрен из меня получится паладин, мелькнула трезвая мысль. Я редко говорил правду, чаще отделывался шуточками, двусмысленностями, приколами, в нуждающихся чаще оказывался сам, против несправедливости дурак, что ли, выступать, проще головой о стену, уничтожать зло даже не пытался, ибо у нас стараниями СМИ зло вообще растушевано до фиг знает чего, в то время как любое добро дерьмом закидано по самые уши, невиновных нет, все на свете гады…
Ко мне подвели еще двоих, у одного разрублено плечо, другому досталось мечом плашмя. Волосы слиплись, красная струйка течет по щеке, глаза в кучку. Я возложил ладони, чувствуя себя глуповато, раны затянулись, но сам вновь ощутил такую слабость, что ноги подкосились, а в ушах зазвенело. Смутно чувствовал, как усадили на толстое бревно, в ладонях оказался тяжелый кувшин. Я жадно припал к горлышку, во рту к этому времени пересохло так, что язык царапало, будто о раскаленную черепицу.
Я пил до тех пор, пока не запрокинул кувшин вверх дном, плечи передернуло, над головой раздался властный окрик Зигфрида:
– Быстро принесите поесть!.. Быстрее!