Скрипнула дверь, Иволинна вошла с улыбкой на румяном полном лице, большой кувшин прижимает к груди. Мы все трое засмотрелись не на кувшин, а на полные, налитые жизнью груди, от которых жар и мощный зов.
– Вот, – сказала она низким грудным голосом и поставила кувшин на середину стола. Когда наклонилась, груди оттянули тонкую рубашку, прорисовавшись очень даже отчетливо. – Это лучшее вино, за ним бегали в соседнюю деревню!..
– Да стоило ли так… – сказал я почему-то хрипловатым голосом.
– Стоило, – заверила она. – О вас тут долго будут вспоминать.
– Мы уж постараемся, – заверил Зигфрид.
Она неторопливо удалилась, ступая красиво и царственно, слегка двигая из стороны в сторону мощными и приподнятыми, как конский круп, бедрами.
– Королева! – сказал Зигфрид восторженно. – И знает себе цену, заметили? Женщина, которая ценит себя слишком низко, сбивает цену всех остальных женщин.
– Да-да, общие интересы блюдет, – согласился я. – Надеюсь, мы блюдем тоже общие интересы нашего боевого отряда?
Вечер, прохлада, я вышел на крыльцо, небо чистое и ясное. Все звезды как на ладони или как в атласе по астрономии. Знать бы, как они должны стоять, вдруг бы заметил какую разницу… Впрочем, даже заметил бы, что с того?.. Лучше стой, дыши свежим воздухом. Здесь уж точно нет выхлопных газов, химикатов, а хорошо пахнет свежим навозом, таким теплым и домашним, доносится аромат конских каштанов, оттуда слышно злое чириканье воробьев, дерутся за непереваренные зернышки ячменя и проса.
По улице шли двое подростков, оборванные, босые, с грязными нечесаными головами. Один что-то доказывал другому, тот скептически отмахивался. Я не двигался, они меня не видели, я в тени, прошли неподалеку, я услышал, как тот, что отмахивался, спросил скептически:
– А тролли?
– Что тролли, – ответил второй мальчишка с жаром, – тролли посильнее гоблинов, но им тоже с рыцарями не драться, дело гиблое. Пусть даже двигаются огромной стаей, но рыцари умеют сражаться и в строю! Их кони идут в полный галоп так, что земля дрожит, и грохот такой, что стон на земле, под землей и в небесах! Ты же видел этих троих, что у тетки Иволинны? Такие строй не теряют, а их копья не колыхнутся. Все в железе так, что только глаза видны через прорезь в шлеме, все храбрецы, все жаждут славы и потому готовы на любые подвиги…
– На подвиги?
– А что тебе не так?
– Да просто пограбить едут, – сказал голос.
Они прошли мимо, а я смотрел в их удаляющиеся спины. Мне почудились знакомые интонации. Именно так доказывали мне в школе, в институте, на тусовках – что в основе любых деяний лежит экономика. Князь Игорь пошел на половцев не ради славы, а ради грабежа, крестовые походы только ради грабежей, Америку открыли только для грабежей, и Коперник сообщил миру, что Земля круглая, чтобы легче было ее грабить…
Хорошо, подумал я, хоть о Фрейде пока ни слова. Все еще впереди. Еще будут доказывать, что в основе всех деяний нереализованные сексуальные извращения. А доказывать будут, обязательно будут. Простолюдины есть простолюдины… Но здесь они на правильном месте, на нужном месте. Никто с их мнением не считается, перед ними не заигрывают, никакой они не электорат, их голоса не важны. Здесь это люди, которые выращивают зерно и скот, пекут хлеб и добывают руду, доставляют в замки продовольствие, железо и прочее, необходимое для жизни. А высшие ценности определяют не они. Потому здесь «плюй на все и береги здоровье» не стало общечеловеческой ценностью, а осталось ценностью простолюдинов или, если уж совсем откровенно, чего лукавить, быдла.
За окном громко и настойчиво кричали петухи. А еще дальше отвечали, как часовые, что дают друг другу знать, мол, все в порядке, враг еще не пробрался. Клич идет по цепочке, по кругу, возвращается к закричавшему первым. Это, понятно, майор, или мэр, что одно и то же.
Полусонный, я слез с лежанки и потащился до бочки с водой. Там как в зеркале отразился крепкий молодой парень, все достоинство которого в первые дни было только в росте и длине рук, довольно средний рост в моем времени, но здесь еще не знают акселерации. От нелегкой жизни мои мускулы уже не помещаются в старых доспехах, молот перестал казаться тяжелым, а конем могу управлять любым, сдавливая бока коленями.
Из лука стреляю, правда, хреново, если не сказать крепче, но в целом я стал шире в плечах, мускулистее. Как говорят, армия сделала из меня мужчину, хотя я предпочел бы для этой цели просто сходить в женское общежитие.
Из соседней комнаты доносились мужские голоса, мне показалось, что слышу игривый женский смех.
Вытираясь на ходу, я вышел, споткнулся о Сигизмунда. Он вскочил, сказал с готовностью:
– Ночью было много дивного… Но я крестом и молитвой отгонял нечисть!
– А соблазны? – спросил я.
Он ответил, глядя в глаза преданно и честно, только покраснел самую малость:
– Было. Много. Но я устоял!