– А почему бы и нет, особенно с теми прекрасными сыновьями, которые подарит ему моя Виргиния! – воскликнул Виргиний.
Виргиния покраснела. Покраснел и Луций, хотя и попытался издать самодовольный смешок. На лице Ицилии, чья кожа была еще смуглее, чем у ее брата, румянец не был так заметен, хотя, присмотревшись, можно было понять, что ход разговора ее встревожил. Впрочем, если кто-то и обратил на это внимание, то приписал все девичьей стыдливости.
– Но если более серьезно…
Ицилий помолчал, ибо ему пришлось полностью сосредоточиться на том, чтобы не позволить себе рыгнуть. К счастью, это удалось.
– Да, если более серьезно… Сорок лет прошло с тех пор, как мерзкий Кориолан осмелился угрожать трибунам и за это преступление был должным образом наказан. И все же во многих отношениях раздоры между классами в наши дни стали даже ожесточеннее, чем когда-либо. В нынешнее время плебея редко можно увидеть консулом, и это не случайно. Патриции все более ревностно охраняют свои привилегии и чинят всевозможные препоны, чтобы даже самые одаренные плебеи не достигали высших должностей. Ты знаешь, что это правда, добрый Виргиний.
Собеседник кивнул:
– К сожалению, дорогой Ицилий, это правда.
– Отец! – простонал Луций. – Может быть, хоть сегодня обойдемся без политики?
– Это не политика, сынок, – махнул на него рукой Ицилий, – а серьезный семейный разговор. Виргинии и Ицилии представляют собой лучшие из плебейских фамилий. Их союз – не просто помолвка славного юноши с красивой девушкой: этот брак заключается с надеждой на будущее. Наступит ли когда-нибудь прочный мир между патрициями и нами? Начать следует с того, что своя правда и свои обиды есть у обеих сторон. Со времен Кориолана мы, плебс, больше не устраивали исходов, но, может быть, порой слишком ретиво использовали власть трибунов, чтобы умерять высокомерие патрициев. Да и сами трибуны, случалось, возбуждали население без особой на то нужды и злоупотребляли своими полномочиями. С другой стороны, нельзя не признать, что многим патрициям удавалось избегать вполне заслуженного наказания, используя всяческие хитрости, уловки и обман правосудия. В результате недовольство и тех и других росло, сыпались взаимные обвинения, не приводившие ни к чему, кроме углубления раскола. Сейчас мы должны с сожалением признать, что, несмотря на все усилия умных и честных людей с обеих сторон, два класса свободных римских граждан все более отдаляются один от другого. Нам остается лишь надеяться, что дети Луция и Виргинии унаследуют лучший Рим, чем тот, в котором родились их родители!
– Верно! Верно! – согласился Виргиний. – Хорошо сказано, Ицилий! Самим децемвирам не мешало бы побывать здесь да послушать твою речь.
Молодой Луций, уже подвыпивший, поднял чашу.
– За децемвиров!
Старшие мужчины неожиданно воззрились на него так, что ему захотелось спрятаться. Однако неловкость продолжалась лишь мгновение, слишком уж радостный был сегодня день.
– Тост за децемвиров, сынок? – Ицилий щелкнул языком. – Тост подразумевает поздравления, а в случае с ними это было бы преждевременно. Никто пока не видел плодов их труда, хотя наши десять маленьких Тарквиниев уже заставили многих добрых граждан ощутить горечь.
– Десять Тарквиниев? Не слишком ли сурово? – промолвил Виргиний.
– Разве? – Ицилий поднял бровь.
Два года тому назад разногласия в Риме дошли до такого накала, что и патриции и плебеи согласились на экстраординарную меру. Выборы были отменены, сенат распущен, а все магистраты, включая трибунов, освобождены от своих должностей. Во главе государства временно поставили так называемых децемвиров – высший орган из десяти человек, который не только наделили высшей властью, но и поручили ему составить всеобъемлющий свод законов. В то время это казалось хорошей идеей: десять мудрейших мужей должны были определить, почему государство пришло к плачевному состоянию, употребить данную им власть, чтобы разрешить проблемы и улучшить ситуацию, придумать законы, которые исключали бы повторение подобного кризиса в будущем, и высечь эти законы на камне, чтобы они были всем понятны и доступны.
Плебс давно выступал за письменный свод законов, полагая, что четкий перечень наказуемых правонарушений и такой же перечень прав граждан более всего способны положить конец произвольным злоупотреблениям патрициев. Но процесс этот затянулся на два года без видимых результатов, а децемвиры, вкусив прелесть безнаказанности, стали пренебрегать своими обязанностями и злоупотреблять властью.
Ицилий пощелкал языком.
– Мы все надеялись – оптимистично, может быть, глупо, – что децемвиры последуют примеру Цинцинната…
– Добрый старый Цинциннат! Выпьем за Цинцинната! – возгласил Виргиний, служивший под началом знаменитого полководца.
