Виргиний стремительно двинулся к ней. Она резко раскинула руки в ожидании то ли объятий, то ли удара. Отец выхватил из-за пазухи кинжал и издал страшный, сдавленный, хриплый крик, полный горя и муки. То был последний звук, который услышала Виргиния в своей короткой жизни.
Вскоре после того, как Виргиний вошел в здание, он вышел наружу, неся дочь на руках.
Краснолицый ликтор выбежал вслед за ним.
– Децемвир, это случилось прежде, чем я успел вмешаться. Я и думать не мог, что…
Аппий Клавдий встал со своего кресла и сжал кулаки, но лицо его осталось невозмутимым.
Как теплый ветерок по пшеничному полю, по толпе, от первых рядов до последних, пробежал гул. Она пришла в движение, многие пытались протолкнуться вперед, чтобы увидеть все собственными глазами. Поначалу даже слышались радостные возгласы: кому-то показалось, что отец просто вызволил дочь из заточения. Но спустя миг бессильно упавшие руки, болтавшиеся на каждом шагу, распущенные волосы и красное пятно на груди открыли всем страшную правду.
Марк Клавдий преградил Виргинию путь и расставил руки, но при этом затравленно покосился через плечо на децемвира. Аппий Клавдий лишь поднял бровь.
– Что ты наделал, глупец? – закричал Марк Клавдий. – Эта девушка – моя собственность…
– Это твоих рук дело, – заявил Виргиний. – Твоих и децемвира. Ты не оставил мне выбора. Она была моей дочерью. Я сделал единственное, что мог сделать отец. Пусть боги судят меня! – Он повернулся к помосту и поднял на руках мертвое тело. – Пусть боги судят и тебя, Аппий Клавдий!
Лицо децемвира казалось сделанным из камня. Только в глазах его отразилось чувство, которое одни истолковали как страх, а другие – как насмешку.
Потрясенный народ расступился, пропустив вперед Луция. С лицом, искаженным горем, он опустился на колени перед телом Виргинии, схватил ее руку, прижал к губам, но тут же выронил, устрашившись ощущения мертвой плоти. Потом он собрал в ладони ее волосы, уткнулся в них лицом и зарыдал.
Видевший все с помоста и понявший, что добром это дело не кончится, Аппий Клавдий собрал ликторов вокруг себя. Весь Рим, казалось, напряженно затаил дыхание, а потом это напряжение разрядилось бунтом. Все схватки и стычки, происходившие раньше, были ничем по сравнению с той яростью, которая прокатилась по Форуму и выплеснулась на улицы. Насилие, совершенное над Виргинией, оказалось последней каплей, переполнившей чашу терпения. Через ее край выплеснулись гнев и обида, копившиеся давно и не имевшие отношения к этому конкретному злодеянию Аппия Клавдия.
Посреди воцарившегося хаоса люди действовали под влиянием самых безрассудных импульсов, давая волю самым темным порывам злобы и мстительности. Одни римляне гонялись за другими, убивали их, вламывались в их дома, громили и крушили все подряд.
Много крови было пролито в Риме в тот день, но это не была кровь Аппия Клавдия, хотя только его смерть могла бы удовлетворить разъяренную толпу, только вид его трупа рядом с телом Виргинии мог бы прекратить мятеж. Помост повалили, кресло, с которого он вершил суд, разбили в щепки. Разметав ликторов, народ ворвался в резиденцию децемвиров и перевернул там все вверх дном. Но виновник трагедии, словно еще раз посмеявшись над праведным людским гневом, исчез.
Почти забытый среди этого хаоса Виргиний опустил тело дочери на землю и, встав на колени, склонился над ней. К нему присоединился Луций. Отец и жених рыдали, и слезы их, орошая грудь несчастной девушки, смешивались с ее кровью.
К тому времени, когда стала заметна беременность Ицилии, в Риме произошло немало перемен.
Ближе всего девушку затронула смерть ее отца – шествуя по Форуму, он вдруг схватился за грудь и упал. Пока отца несли домой, сердце его перестало биться.
После смерти отца брат Ицилии Луций стал главой фамилии, и теперь ему предстояло решать судьбу согрешившей сестры и ребенка, которого она носила.
Большие перемены произошли и в городе.
Трагический конец Виргинии потряс Рим до самого основания. Знал ли Аппий Клавдий, какие силы вырвутся на волю вследствие его безумной затеи? Трудно представить, чтобы человек, как бы ни был он ослеплен вожделением или высокомерием, мог действовать столь безрассудно. В последующих поколениях его имя стало синонимом греческого слова «хубрис» – гордыня, столь нетерпимая, что приговор ее носителю вынуждены выносить сами боги.
