– Тит Потиций приходил ко мне несколько дней назад. Он умолял позволить ему усыновить твоего ребенка. «Никто не узнает, откуда взялось дитя, – предложил он. – Я скажу, что это сирота, оставшийся от погибшего на войне дальнего родственника. Я попросил отца позволить мне сделать это, и он дал согласие». – Луций покачал головой. – Я напомнил Титу Потицию, что ребенок незаконнорожденный, но ему было все равно. Он сказал, что если родится мальчик, то он получит его имя и будет воспитан как законный сын. Вот почему я пришел сегодня, сестра.
– Чтобы отдать мальчика Титу? – зарыдала Ицилия от облегчения и печали.
Луций хмыкнул:
– Напротив! Я сказал этому патрицианскому отребью, что ни при каких обстоятельствах он не получит ребенка. Вот почему я здесь. Боюсь, что Потиций может узнать твое местопребывание и попытаться забрать младенца. Но уж я-то позабочусь, чтобы этого не случилось.
Ицилия сжала его руку.
– Нет, брат, ты не должен убивать его!
Луций поднял бровь, отчего другая повисла еще больше.
– Ну, признаюсь, поначалу у меня было именно такое намерение, но теперь, когда я увидел ребенка, мне пришла в голову идея получше. Я заберу его с собой в Рим, воспитаю как раба, чтобы служил мне и моему дому. Представь себе это! Отпрыск патриция служит как мальчик для порки в плебейском доме!
Он злорадно улыбнулся: идея ему явно нравилась.
– Но, Луций, этот ребенок – твой племянник.
– Нет! Он мой раб.
– А что будет со мной, брат?
– Я знаю торговца-грека, живущего на самом дальнем конце Великой Греции. Он согласился взять тебя в жены. Отплывешь из Остии завтра. Впредь ты никогда не должна даже заикаться об этом ребенке и никогда не должна возвращаться в Рим. В остальном твоя жизнь будет такой, какой ты сама ее сделаешь. Мы с тобой никогда больше не увидимся, это наш последний разговор.
– Луций! Такая жестокость…
– Судьба вообще жестока, Ицилия. Она лишила меня Виргинии…
– Поэтому теперь ты лишаешь меня моего ребенка?
– Этот ребенок – приблудный, он вообще не заслуживает жизни. Я проявил милосердие, сестра.
– Позволь мне увидеть его!
– Нет.
Ицилия поняла, что его не переубедить.
– Сделай одно дело для меня, брат. Я прошу только об одном! Передай ему это от меня.
Дрожащими руками она сняла через голову амулет. Луций выхватил у нее вещицу и стал сердито рассматривать.
– Что это? Какой-то талисман? И не наш, в нашей семье такого не водилось. Это Потиций дал его тебе?
– Да.
Некоторое время Луций молча смотрел на Фасцина, потом медленно кивнул:
– Почему бы и нет? Похоже, что он из золота. Я мог бы легко забрать его себе и переплавить ради его стоимости, но, так и быть, выполню твою просьбу. Пусть раб носит на шее золотую побрякушку – это послужит мне напоминанием о его происхождении. Приятно будет сознавать, что кровь древнего рода Потициев течет в жилах моего раба, и пусть этот раб носит фамильный талисман как знак своего позора!
Накануне величайшей катастрофы ничего не подозревающие жители Рима праздновали величайший триумф. Наконец-то ценой огромных усилий удалось победить одного из старейших врагов.
Город Вейи находился всего в двадцати милях от Рима. Человек с крепкими ногами мог пройти это расстояние за один день, а всадник одолевал его в считаные часы. Однако поколение за поколением горделивые Вейи сохраняли независимость и жили с Римом то в мире, то в состоянии войны, даже когда Рим покорил куда более отдаленные земли. При жизни последних поколений богатство и влияние Рима особенно возросли, и Вейи, в союзе с другими городами, стали оспаривать его господствующее положение на Соляном пути и его контроль над судоходством по Тибру.
Каждое лето, десять лет кряду, римские армии осаждали Вейи, однако с наступлением очередной зимы военные действия прекращались, и Вейи опять оставались непобежденными. Чтобы положить конец Вейям, был необходим воистину великий военачальник, и он наконец появился. Его звали Марк Фурий Камилл.
Никто из тех, кому посчастливилось стать свидетелем триумфального шествия Камилла, не мог забыть это зрелище до конца дней. Все сошлись на том, что это самый грандиозный триумф на памяти живущих. Количеством пленных, великолепием трофеев (Вейи славились своим богатством) и ликованием народа это событие превзошло все предыдущие торжества.
Однако при всей зрелищности триумфа самым незабываемым стал вид самого Камилла, ехавшего в колеснице, запряженной четверкой белых коней.
Стоявшая на высоком помосте, возведенном специально для религиозных сановников, весталка Пинария ахнула и, склонившись к стоявшей рядом жрице, прошептала:
– Фослия, видела ли ты когда-нибудь что-нибудь подобное?
– Пожалуй, нет. Никто ничего подобного не видел! Четверка белых коней!
Пинария покачал головой в изумлении:
– Точь-в-точь как квадрига Юпитера на вершине храма на Капитолии.
– Ни один военачальник не добивался подобного триумфа, – заявила Фослия.
