Они вбежали в темную кубикулу почти одновременно. Тиберий уже стоял на ногах, опираясь на посох, стоны из его уст перемежались с проклятиями.
Префект претория с размаху налетел на старика, повалив его на кровать своим мощным телом. Император пытался сопротивляться, но справиться с могучим Макроном ему было не под силу. Макрон кинул ему на лицо подушку и принялся душить.
Из последних сил Тиберий вскинул посох и ударил убийцу в лицо, тот с яростным воплем отшатнулся, и цезарь неожиданно громко завопил, призывая на помощь. Юния, как пантера, вскочила ему на грудь и обеими руками прижала подушку к лицу Тиберия, заглушив крики. Длинные костлявые пальцы клешней впились в ее нежное плечо, она застонала, и в этот миг Макрон, оттолкнув ее, навалился на подушку всей своей тяжестью.
Хватка постепенно ослабла, и иссохшая рука старика безвольно упала. Юния осторожно коснулась Макрона.
– Довольно. Он умер, – тихо сказала она. – Уходи лучше. Я побуду здесь.
Даже не взглянув на нее, Макрон вышел, но в коридоре бессильно прислонился к колонне и неожиданно заплакал, как тогда, в ночь ее свадьбы, осознав, что страшная клятва отомстить никогда не будет исполнена. Он был и останется рабом своей слепой любви навсегда, совершив ради этого самое страшное преступление!
Юния, оставшись одна, еще долго всматривалась в лицо Тиберия, потом сложила ему руки на груди и прикрыла глаза. Все это доставляло ей неизъяснимую радость, и она тихо смеялась, впервые за долгие месяцы чувствуя покой. Враг мертв! И ее Сапожок теперь достиг величия благодаря ей. Теперь можно расслабиться и наслаждаться благами.
Занавес за ее спиной шевельнулся, и Юния узнала шаги Калигулы.
– Ты здесь, звездочка моя. Раб и вправду сошел с ума, если подумал, что цезарь жив. Пойдем, не стоит сидеть рядом с покойником.
Он коснулся ее плеча, и Юния вскрикнула от пронзительной боли.
– Что ты? Но… откуда эти страшные синяки на твоей нежной коже?
Но слова замерли на его устах, когда он увидел ее глаза Мегеры, и тогда-то понял все. Ужас и восхищение заставили его опуститься на колени, он припал к ногам Юнии и исступленно принялся целовать край ее столы, даже не осмеливаясь притронуться к возлюбленной. Клавдилла положила руку ему на голову, и он вздрогнул – настолько холодна она была.
– Теперь ты сможешь явить свою божественную сущность. Я верю, что ты станешь самым могущественным правителем, что был у Римской империи. Предсказание Мартины почти сбылось.
Гай удивленно посмотрел на нее:
– Почти? Кажется, она предрекла, что мы сумеем достичь величия, если будем едины. И благодаря лишь этому мы достигли цели. Но подожди… – Он задумчиво потер лоб. – Ты ведь оставалась с ней наедине, а меня выгнали на улицу. А ты никогда и словом не обмолвилась, о чем вы с ней тогда говорили, мне же не все удалось подслушать. Ты что-то скрыла от меня. Что?!
Юния вздохнула. Сапожок с нетерпением дергал край ее столы.
– Я возвращаюсь в Александрию, – наконец с усилием проговорила она. – Я безумно люблю тебя и доказала это. Но больше мы не можем быть вместе, я уезжаю завтра.
Ей не хотелось говорить этих слов, сердце ее протестовало, но разум подсказывал, что лучше поступить так и уберечься от грозившей ей неизвестной опасности. «Ваша любовь несет твою гибель!» – слова старой колдуньи зазвучали будто наяву.
Калигула взвыл и обхватил ее колени.
– Нет! – закричал он. – Ты никуда не уедешь! Я так люблю тебя, что не смогу отпустить. Я всемогущ и приказываю остаться со мной. Мы навеки будем вместе. Я и ты! Навсегда!
Клавдилла не выдержала и, опустившись на мягкий ковер, обняла мужа. Ее любовь вспыхнула, и разум ослеп, подчинившись страсти. Пылкий поцелуй разжег неистовое желание, и они, сбросив одежды, слились воедино в экстазе, забыв, что рядом покоится тот, чью жизнь они принесли в жертву на алтарь их величия и любви.
Медленно продвигалась погребальная процессия, растянувшись на всю ширину Аппиевой дороги. Впереди в темной тоге шагал Гай Цезарь, скрывая под капюшоном плаща счастливые глаза. Вначале с ним рядом шла Клавдилла, но вскоре устала, неожиданно почувствовала себя плохо и пересела в носилки. Гаю не хватало ее присутствия, тем более что внезапный приступ дурноты у Юнии его встревожил не на шутку, но он не мог себе позволить покинуть процессию. Как и полагается почтительному сыну, он усиленно тер глаза и старался не прислушиваться к восторженным крикам крестьян, столпившихся по обеим сторонам дороги Аппия.
Траурная процессия напоминала триумфальную, настолько сильным было народное ликование. Как только не называли Гая Цезаря! Юния, мучаясь от подступившей к горлу тошноты, через силу улыбалась ласковым прозвищам, которыми награждали их с Гаем старые крестьянки.
Клавдиллу и саму беспокоило ее внезапное недомогание. Она боялась яда. Но более всего ее страшил гнев богов. Кто знает, вдруг в исступленной жажде мщения страшные когти фурий уже сжимают ее горло, не давая дышать? Лишь присутствие Гая придавало ей мужества и сил сопротивляться непонятному недугу.
