Макрон уехал, когда они еще были в Мизене. Калигула возложил на префекта претория ответственную миссию. Его задачей было лично сообщить сенату о смерти цезаря и убрать с дороги несовершеннолетнего Гемелла. Завещание же Тиберия покоилось в ларце, который вез Марк Юний в своих носилках. Никто не знал, что в нем. Они не успели взломать печати, глупый Силан воспрепятствовал этому, неожиданно потребовав, чтобы оно было вскрыто прилюдно в сенате. При свидетелях пришлось подчиниться.
День за днем проходил в медленном движении, и с каждым шагом все бóльшие толпы собирались приветствовать нового принцепса и все громче раздавались крики ликования. На дороге поспешно возводились алтари, где сжигались жертвы во славу правителя и его прекрасной жены. Стаи голубей, громко хлопая крыльями, взмывали к небу с привязанными к лапкам длинными цветными лентами.
И чем ближе подходили они к Риму, тем отчетливее слышались крики: «Тиберия в Тибр!» До Гая уже дошли слухи, как римляне встретили известие о смерти старого цезаря. Всю ночь радостно возбужденные квириты носились с факелами по улицам. Но самое большое возмущение вызвала в народе расправа с узниками Туллиевой тюрьмы. Для некоторых день казни совпал с радостным известием, но начальник тюрьмы в слепом подчинении порядку все равно приказал удушить приговоренных и бросить их на Гемонии.
За несколько миль до Вечного города Гай Цезарь приказал подать коня и, поцеловав на прощанье супругу, умчался устраивать торжественную встречу процессии. Едва он уехал, как огромная толпа перегородила Аппиеву дорогу, чтобы не пропустить в Рим траурное шествие. Крики о том, что тело Тиберия следует везти в Ателлу и поджарить там в амфитеатре[21], переросли в требования, но вернувшийся Макрон с усиленным отрядом преторианцев быстро навел порядок. Нескольких зачинщиков казнили на месте без долгих разбирательств, и толпа уступила грубой силе.
Процессия вошла в город через Капенские ворота, в изобилии украшенные ветками кипариса – дерева траура. Был пятый день апрельских календ.
Клавдилла без сил лежала на подушках. Рабыня заботливо обмахивала ее павлиньим опахалом. Очередной приступ раздражения заставил Юнию выбить красивую вещицу из рук девушки. Неожиданно к горлу вновь подступила тошнота, и она зашлась в мучительном кашле, сглатывая слюну. Поймала взгляд сидящей рядом рабыни.
– Что ты смотришь так, Гемма? – зло спросила Клавдилла.
– Осмелюсь предположить, госпожа, – тихо проговорила рабыня, – но не вызвано ли твое недомогание тем, что ты ожидаешь наследника? Гай Цезарь будет счастлив.
Юния резко выпрямилась.
– Что?! – крикнула она. – Не может быть!
– Это случается с молодыми супругами, госпожа, – с улыбкой произнесла Гемма.
Сильная пощечина на миг ослепила ее.
– Замолчи, глупая гусыня! Да отсохнет твой проклятый язык! – закричала Клавдилла. – Пошла прочь!
Испуганная рабыня соскочила с носилок. А Юния горько разрыдалась. Нет! Только не беременность! Страшное видение, испытанное в первую брачную ночь, вновь предстало перед ней. Дымящийся погребальный костер и маленькая хрупкая фигурка, бледной тенью танцующая на углях. Молодая женщина передернула плечами, отгоняя непрошеный сон наяву, но тут душа ее неожиданно успокоилась, осененная радостной догадкой. Ведь это был не ее погребальный костер! Конечно же, не ее, а старого Тиберия! Ее малыш зачат в ту ночь, когда был задушен старый цезарь. Воистину Геката благословила их союз с Гаем! Теперь в ее чреве дитя величия! Права Гемма – надо радоваться, а не проклинать нерожденного.
Юния выглянула из носилок и поманила к себе рабыню. Испуганная Гемма, увидев счастливый блеск глаз госпожи, приблизилась уже без опаски.
– Не держи камня обиды за душой, – сказала Юния. – И прими в дар это кольцо как знак доброй вести, которую я услышала от тебя. И пусть Пантер отнесет мою записку Гаю! Хочу, чтоб Калигула первый узнал об этом.
Неожиданно Макрон поравнялся с носилками Клавдиллы, едва сдерживая горячего скакуна.
– Смотри, Юния, – произнес он с горькой иронией, – сколько народу вышло встречать своего нового повелителя. Даже громкий стон наемных плакальщиц не слышен из-за радостного гула толпы. Имя старого цезаря смешано с грязью и ненавистью.
Клавдилла откинула раззолоченный занавес носилок и жестом указала место рядом с собой. Рабыня поспешно соскользнула на дорогу, уступая сиденье. Макрон передал скакуна преторианцу и сел напротив Клавдиллы. Занавес опустился.
– Зачем ты стараешься погубить свою любовь и дать прорасти ненависти? К чему так упорствовать? Пойми же, наконец, что страшное преступление во имя величия сковало нас единой цепью навеки, и мы сейчас, как никогда, должны быть едины.
Макрон сощурил правый глаз, Юния знала, что это признак сомнения.
– Почему бы тебе не сознаться, Клавдилла, что, изображая страстную влюбленность, ты использовала меня, чтобы убрать с дороги Тиберия, оставив руки Калигулы не запятнанными кровью?
– Нет. – Женщина устало вздохнула. – Мои чувства подлинны. Величие вскружило голову, но не настолько, чтобы забыть о моих обещаниях тебе.
