За месяцы, прошедшие после смерти Секста Кассия, Луцилле пришлось привыкнуть к тому, что дочь полностью игнорирует ее присутствие. Не зная о денежной сумме, оставленной Кассии отцом, Луцилла ждала, что дочь в конце концов будет просто вынуждена обратиться к ней. Но этого так и не произошло, и однажды мать зашла к Кассии в спальню и попыталась заговорить. Дочь подошла к ней вплотную, взяла ее за руку и, ни слова ни говоря, вывела из комнаты. Луцилле было больно, она вскрикивала, пытаясь вырвать руку из железной хватки, просила отпустить, но Кассия оставила ее лишь доведя до атрия.
После этого Луцилла больше не предпринимала попыток разговора с дочерью, ожидая, когда приедет в отпуск Секст, бывший теперь главой семьи, и наведет в доме порядок.
Перед спектаклями Гай Цезарь спустился на сцену, в центре которой был установлен алтарь, и принес в жертву духу божественного Августа двух фламинго. Этих необычных птиц с длинными изогнутыми шеями привозили с островов возле Испании. Кровь из рассеченной шеи фламинго брызнула на тогу сенатора Аспрена, помогавшего императору. По рядам зрителей прошел гул, люди тихо переговаривались, и до Кассии донеслись сказанные кем-то вполголоса слова: "Дурное предзнаменование!". Кто-то говорил, что кровь попала и на пурпурную тогу императора.
Когда Гай с телохранителями шел к своей трибуне, он проходил очень близко, и Кассия заметила, что выглядит он веселым, беспечным, нисколько не обеспокоенным случившимся.
"Когда-нибудь, когда ты будешь в таком же хорошем настроении, - думала девушка, глядя на неестественно худую шею императора и кусая губы, чтобы не выдать своих чувств, - тебя убьют! И убивать тебя будут многими мелкими ударами, чтобы ты чувствовал, что умираешь!".
Спектакль Кассия смотрела рассеянно, время от времени искоса поглядывая наверх, туда, где стоял император. Похоже было, что и другие зрители не могли сосредоточиться на сценическом действии и продолжали переговариваться, несмотря на старания актеров. Однако все разговоры разом смолкли при появлении на сцене знаменитого актера Мнестера. Квириты хорошо помнили тот случай, когда телохранители вывели из толпы зрителей римского всадника, имевшего неосторожность разговаривать во время танца этого любимого императором актера, после чего Гай долго собственноручно бичевал провинившегося, как будто тот был безродным рабом.
На сцене погибал некий Кинир, была злодейски умерщвлена его дочь, затем справедливость восторжествовала, и главаря разбойников - Лавреола, главного героя пьесы, - казнили. Во всех этих трагических эпизодах в обилии лилась красная жидкость, изображавшая кровь. В перерыве так называемые подставные актеры показали тот же сюжет, но кривляясь и отпуская непристойные шуточки. Кинира и его дочь снова убивали, негодяя опять наказывали. В конце концов искусственной кровью была залита вся сцена. При виде этого жутковатого зрелища по рядам зрителей опять побежали разговоры о недобрых знаках.
- Уйдем? - спросила Кассия, обратившись к Олуэн, когда в середине дня император по своему обыкновению покинул театр, удалившись через задний выход, откуда он каждый день в это время шел через галерею в свою ванную комнату во дворце, купался и подкреплялся нетяжелой едой. Вместе с ним ушли несколько приближенных к нему людей. В их числе был и немолодой дядя императора, Клавдий, слывший из-за заикания и хромоты человеком странноватым и, возможно, даже дурачком.
- Как скажешь, - ответила британка.
- Останемся, - решила Кассия, немного подумав, стараясь разглядеть на лице Олуэн тень досады, но лицо варварки, как обычно, не выражало никаких чувств.
Вечером ожидалось продолжение игр. В предстоявшем спектакле должны были танцевать хорошо обученные мальчики из благородных семей провинции Азия, специально прибывшие в Рим ради участия в Палатинских играх. У входа в театр толкались торговцы с лотками, предлагая всякую снедь, однако большинство зрителей принесли еду с собой. Они не хотели покидать трибуны, зная, что освободившееся место тут же кто-нибудь займет.
Со стороны многочисленных построек Палатинского дворца к узким крытым галереям, ведущим к деревянному сооружению театра, выдвинулась группа германцев-телохранителей. Император многочисленными денежными дарами сумел воспитать в этих варварах беззаветную преданность к своей особе. Все они, как один, были рослыми, свирепыми воинами необыкновенной силы. Именно по этим признакам их отбирали когда-то из числа пленных, захваченных в германских кампаниях.
Телохранители быстро рассредоточились по переходам дворцового комплекса. Один из них, светловолосый и плечистый Хенгист, перед тем, как переместиться в короткую длинную галерею и занять там свое место, вдруг заметил среди дворцовой прислуги раба, наклонившегося поправить развязавшуюся сандалию. Лица его не было видно. Что-то в его движении и наклоне привлекло было внимание Хенгиста, но долг не позволил ему отвлечься.
