— Как сказал ваш великий поэт, — привычно заметила Айшат, — «Я в сотый раз опять начну сначала…» Как бы ни было грустно ваше положение, дядя Слава, мое еще грустнее. Вы не знаете, что будете есть сегодня вечером. А я не знаю, где мой муж…
Дядя Слава поглядел на нее и максимально четко ответил на заданный вопрос, упирая на созвучие со словом «где». Он хотел таким образом выразить давнюю неприязнь к старшему брату и одновременно посочувствовать названой племяннице, к которой за неполный, но убийственно жаркий день успел привязаться, будто и впрямь приходился ей старшим родственником. Но Айшат поняла его по-своему и, как знает читатель, оказалась значительно ближе к истине. Она почувствовала, что ее муж ей сейчас с кем-то изменяет, и это, если учесть крайнюю кратковременность предшествовавшего семейного счастья, располагает к переходу мышления на более драматически ориентированных представителей женской лирической поэзии. Скажем, Ахматова…
День клонился к вечеру. Уже горланили свои дикие песни в тавернах гладиаторы. Уже были зажжены светильни, курильни и коптильни в термах, богатых домах и, напротив, задвинуты ставни в государственных учреждениях. Уже потянулись от домов длинные тени по городским площадям, и не так уж легко заранее сказать, не попросит ли одна из этих теней ваш кошелек, звенящий мелодичней бубна, или не срежет ли его с вашего ремня вовсе без спросу.
И вот в это недоброе, не сулящее покоя и отдыха неимущим время на остывающей мраморной скамеечке, установленной на городской площади для общественных нужд по настоянию прогрессивной части сената, отстоявшей социальный закон об общедоступных мраморных скамеечках, сидели двое. Весь в пыли после многочисленных падений с лестниц, старец утешающе склонил себе на колени голову девушки в мужской тоге, в то время как она дрожащим, но все еще мелодичным голосом декламировала, адресуясь к уходящему дню:
— Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: не стой на ветру!
— Подлец, он и всегда был подлецом, — говорил младший Хромин, он же отныне «дядя Слава», вызывая в памяти ускользающий облик Хромина-старшего, персонифицирующийся неизменно в разбросанные кубики, покореженных солдатиков и походы с одноклассницами в кино на деньги из разбитой копилки младшего брата. — Твой муж — подлец, Айшатка, и потерять такого муженька — это еще удача, это еще не каждому везет… И кагэбэшники тоже все поголовно подлецы… А с нациками бритоголовыми ты вообще не связывайся, буде доведется, это вообще люди ненормальные… Одни мы с тобой, Айшаточка, в этом городе, но ты не бойся, ты спи. Дядя Слава тебя посторожит.
Из глубины переулка донесся разговор: сюда шли, беседуя, двое, при этом говорил только один, статный, Русобородый. С левой руки у него свисал шлем.
— Знаешь, земляк, мне даже по душе твое немногословие. В главном ты со мной согласен: в этом богом проклятом городе держаться надо вместе. Держись Галлуса, и ты далеко пойдешь, Тором клянусь, потому что больше здесь некому поклясться богами Северян. Но близок, говорю тебе, близок холодный ветер, что выметет всю эту продажную империю дочиста, как хорошая хозяйка пол в комнате.
Тот, кому предназначались эти проникновенны слова, только хмыкал, поправляя пилу-рыбу на плече. Но вот, проходя мимо общественной скамьи, он вдруг замедлил шаги и вгляделся. Потом, не говоря худого слова, ринулся вперед, бросил рыбу в пыль и порывисто обнял сидящего там пыльного старика с девушкой на коленях.
— А ну, быстро обрадуйся мне! — сквозь зубы прошептал он на ухо сбитому с толку и пораженному внезапной обонятельной атакой Хромину-младшему. — Быстро назови как-нибудь по-здешнему.
— Дорогой племянник! — громко и фальшиво воскликнул дядя Слава, с трудом удержавшись от классической цитаты «Брат Вася, узнаешь брата Колю?».
— Дорогой племянник! — не понимая смысла слов и компенсируя это проникновенностью голоса, ответил лейтенант Теменев.
— Это ты племянник, — зашипел на него, не разнимая объятий, бородатый историк, — а я — дорогой дядя!
— Дорогой дядя! — ничтоже сумняшеся поправился Андрей и, обернувшись к богатырю Галлусу, сделал ряд поясняющих жестов: — Вот это дорогой дядя! А вот это дорогая племянница дорогого дяди! — и, пораженный только что сделанным открытием, прижал к себе Айшат: — Сестренка!
— Ты нашел Дмитрия? — тихо спросила названая сестра.
— Я нашел рыбу, а если ты мне еще порадуешься, то и крыша у нас сегодня на ночь будет, — шептал ей на ухо Андрей, — потому что наглость берет города. Ну, скажи что-нибудь сложносочиненное, так, чтобы все услышали!
— Снова со мной ты, о мальчик-игрушка! Буду ли нежной с тобой, как сестра?
— Вот именно! — торжествующе заключил Андрей, и небрежно бросив Галлусу: — Это со мной. Родственники. С периферии, — поднял тяжелую рыбину на плечо и зашагал к месту предполагаемого ночлега.
