Вот почему диктатор хладнокровно принимал непременных в будние дни посетителей и работал с документами в воде, наполнявшей ванну, впрочем, теперь простую, а не философскую. На естественнонаучные штудии недостает времени обычно даже у самых просвещенных владык, приходится оправдывать и даже некоторым образом отрабатывать байки о том, что у тебя голова недостаточно интеллектуальной формы.
— Просится недавно получивший гражданство, — доложил верный раб, допущенный к ванне. Он был перекуплен за немалое количество балтского янтаря у армии македонян, но македонцем не был, понятное дело, — эти бродяги тащили за собой военнопленных с доброй половины известного на данный исторический момент мира.
Никто не спрашивал, из каких глубин великой Азии вынырнул сей ойкумен, узкий и гибкий, будто стебель пелопонесского плюща, сходство с коим усиливал и необычайный, зеленоватый цвет кожи. Его так и кликали — Плющ, за глаза — Узкоглазый Плющ, но делали это осторожно. Будучи допущен не только к ванне, но и к телу, отмокающему в ней, этот бесправный пес, за убийство которого не осудил бы ни один ареопаг, обладал некоей закулисной ядовитостью. Во всяком случае, одно его присутствие обессмысливало всякие домыслы о дюжине девственниц в шелковых петлях.
— Это Фагорий, что ли? — наморщил лоб Лулла и переплыл из одного угла ванны в другой, что убедительно доказывает: понятие ванны на протяжении исторического развития человечества непрестанно прогрессирует, вплоть до форматов малогабаритных квартир и джакузи. — Дотации на изыскания?
— Не знаю, они мне не докладывают, — с развязностью, свойственной любовникам, отвечал Плющ. — Так что, не звать, что ли?
— Кто там еще на очереди?
— Пара каменщиков, — развел руками Плющ, — больше никого из плебса найти не удалось. Не хотят идти, и все.
— Обидчивые все стали, — пробормотал диктатор, покосившись на расписанный золотом и киноварью косяк небольшого чулана в темном углу, куда велел перетащить из приемного зала орудия пытки, которые долго любовно собирали и расставляли здесь его предшественники, — ну, хорошо, подержи их, чтобы рвоту соблюсти, и пусть катятся. Еще?
— Художник Варнатий, он расписывает вазы…
— Портрет рисовать, — вздохнул Лулла.
— Какая-то женщина.
— Соблазнять, — понимающе кивнул кесарь.
Плющ сверкнул раскосыми глазами и мстительно заключил:
— Наконец, юноша, не пожелавший назвать свое имя.
— Убивать, — несколько приободрился диктатор, — вот его и позови. Давно чего-то покушений не было, надо поглядеть, что за настроения сейчас в оппозиции.
— Не уверен я, что он из оппозиции, — задумчиво покачал головой Плющ. — Впрочем, не рабское это дело умозаключения строить. Так войди же, гражданин!
Пока открывались позолоченные створки и отъезжала миткалевая портьера, Лулла, кряхтя, выбрался из ванны, отряхнулся, словно большой морской лев, и присел на обсидиановую скамью, стараясь не соскользнуть. Попутно поглядел, на месте ли меч. Меч был на месте, а человеку, столь же успешно следящему за своей физической формой, сколь и успешно скрывающему от подданных, то есть — тьфу ты! — сограждан, форму умственную, больше и не надо, чтобы усовестить молодого идеалиста, рвущегося к сомнительным прелестям анархии.
Молодой идеалист вошел как-то на удивление робко. Хотя в движениях чувствовалась выучка легионера с северных границ, а подвернутая на бедре тога с сиреневым узором была явно не из простого полотна, в целом вид посетителя был скорее плачевный, нежели грозный. Отчасти из-за горестного выражения лица, отчасти оттого, что визитер периодически по-рыбьи открывал и закрывал рот, как человек, которому только недавно вправили вывихнутую челюсть.
Голый диктатор недолго вглядывался в него, чтобы узнать.
— Плющ, выйди! — велел он.
Зеленоватый раб поглядел удивленно на хозяина, потом, с внезапной и тем более жуткой злобой, — на безусого юнца. Фыркнул и, пойдя прямо на него, успел шепнуть: «Тварь развратная», после чего вышел, вежливо задернув за собой штору, но едва не сорвав ее при этом с золоченых колец. Но больше милосердное солнце обращает внимание на попытки дискобола сшибить светило с небосклона, чем озаботился диктатор демаршем своего дальневосточного сотрудника.
— Что скажешь, малыш? — спросил Лулла тихо и без всяких лирических обертонов в голосе.
— Получив ранение на боевом задании, — несмело, хотя и твердо проговорил юноша, — и оказавшись перед риском потерять объект слежки из поля зрения и контроля, я, согласно кодексу братства Деяниры, сперва уничтожил объект, а потом, как говорят аравийские ныряльщики за жемчугом, лег на дно. Но как только я нашел в холмах знахаря, умеющего вправлять челюсти…
— Уничтожил, говоришь, объект? — задумчиво переспросил Лулла, почесывая густую поросль волос в районе пупка.
