– Молодец! Молодец, Дионисий! Не верю! И тебя не заставляю! Но – уважаю городские предания, – уточнил он. – А потому: за что купил – за то продаю. И вот, когда Дидим вернулся с полдороги в Аид, он во всеуслышание объявил о том, что из человеколюбия решился на обман Херсонаса. А поскольку обман божества – прегрешение непростительное, он сам дивится тому, что воздалось за него не смертью, но избавлением от недуга. Тут, друг мой, едва не случилась в городе великая смута. Потому как если Херсонаса можно обмануть – а тебе за это ничего не будет, кроме хорошего! – то что же выходит: все позволено? Раб подымайся с топором на господина, сын с хулою – на отца?! До того, глядишь, дойдет, что жена возляжет за ужином вместе с гостями мужа?! Нет, шалишь! Но как успокоить народ? Как объяснить исцеление Дидима? Не было счастья, да несчастье помогло: скифы в том году в очередной раз усилились и вошли в херсонесские земли с разорительным набегом. В первой стычке наши были разбиты. Под угрозой оказались уже и сами городские стены! Про Дидима на время забыли и вышли против скифов, облачившись, как в последний бой. Все тщательно расчесали волосы, как следует натерлись маслом, начистили оружие. Был там и архонт Дидим. Правда, щит был слишком тяжел для него, истомленного болезнью, а потому его нес перед ним раб Таврик. Когда войска выстроились друг напротив друга, с моря налетел ураганный ветер и над бранным полем появился розовый пеликан. Пеликан нес в зобу плоский камень и, изрыгнув его, уронил на землю в точности между нашими и скифами. К этому камню бросились двое. От скифов – богатырь Палак, а от наших – раб Таврик, который, напоминаю, прикрывался щитом своего хозяина. Но панциря Таврик не носил, а потому бежал быстрее скифа. Когда он добежал до камня, Палак был от него еще в пятнадцати шагах. Скиф метнул в Таврика копье. Оно пробило щит и ударило отважного раба в висок. Однако, тот собрал в кулак все свои силы, поднял камень и, разозлившись, метнул его в Палака с такой силой, будто выпустил из пращи. Камень попал скифу точно в лоб и убил его. Таврик снял с убитого скифа холщовый панцирь, подобрал камень и вернулся к нашим. Этот поединок воодушевил защитников города и смутил скифов. Боя считай не было – стоило нашей фаланге выступить, скифы дрогнули и бежали.
– Какие впечатлительные скифы, – ввернул я.
Хрисипп предостерегающе поднял палец.
– Не это главное. Главное, что когда принесенный пеликаном камень, решивший судьбу сражения, внимательно рассмотрели, то увидели, что брызги крови Палака образовали на нем три греческие буквы «хи», «эпсилон», «ро»: ХЕР. А под буквами обнаружилось изображение змеи!
– ХЕР?
– Да. Начальные буквы имени Херсонаса! А змея – один из его символов, который ты можешь и по сей день видеть на наших монетах! Тут уже не составляло труда понять, что розовый пеликан появился над полем боя не случайно. А с другой стороны, никак нельзя было признать случайностью, что отчаянное геройство на глазах у всех мужей города совершил не кто-нибудь, а именно Таврик, чья кровь должна была бы окропить алтарь в храме Херсонаса ради здоровья Дидима, его хозяина!
– Хм. И впрямь, занятно. Готов биться об заклад, что все происшедшее было истолковано таким образом, что Херсонас принял обманную жертву от Дидима как бы авансом и исцелил доброго архонта. В то время как подлинная жертва – скиф Палак – обильно сдобрила кровью камень-»алтарь» Херсонаса, присланный божеством вместе с розовым пеликаном! Причем жрецом Херсонаса нечаянно выступил раб Таврик, убийца скифского богатыря!
– У тебя гибкий ум, чужеземец. Но мои соотечественники в те далекие годы не были бы греками, если бы не пошли в своих толкованиях дальше и не завязали бы свои мысли в Гордиев узел. Вот тебе вопрос: что же, все-таки, по их мнению, принес в жертву Дидим, когда отправился под жреческий бич вместо своего раба Таврика?
Хрисипп внимательно следил за мной. Ему, вероятно, показалось, что вопрос этот будет мне не по зубам. Но ответил я на удивление легко, не задумываясь ни на миг.
– Истину.
Зерноторговец удовлетворенно кивнул.
– Именно. Истину! После этого наши священные установления были переписаны. И отныне, когда какой-то знатный человек болеет, жрецы за отдельную – и довольно значительную – плату оповещают об этом херсонеситов. Тогда всякий, кто желает своему соотечественнику блага, лжет о нем напропалую. Чтобы тот поскорее выздоравливал. Особенно же поощряется лгать чужеземцам.
Я улыбнулся.
– Ну да, ведь вы тем самым потихоньку, безобидно приносите в жертву и терпение чужеземца! Честное слово, если бы я не встретил человека, который желал тебе зла, я бы окончательно заблудился в лабиринте ваших улиц!
– Какой это человек желает мне зла? – насторожился Хрисипп.
– Я не спросил у него имени. Такой светловолосый хлыщ, лет тридцати, я один раз назвал его софистом и он не возражал. Он проводил меня прямиком к твоему дому. Следовательно, он не солгал.
– А что он говорил тебе?
– Что куда-то торопится. И что многие горожане путают тебя, Хрисиппа, с Хариппом.
