XXXIV. Однако, сказав это и произведя впечатление нрава умеренного и миролюбивого, он обращается к Марцию, стоявшему возле консулов, и говорит: «А ты, почему ты, о благородный, не оправдываешься перед собственными гражданами по поводу того, что сказал в сенате? Вернее же, почему не умоляешь и не стараешься смягчить их гнев, чтобы тебе назначили более мягкое наказание? Конечно, я не предложил бы тебе отрицать свои слова, когда столько людей их знают, или обращаться к позорным оправданиям — ведь ты Марций и обладаешь гордостью большей, чем свойственно частному лицу, — разве что консулам и патрициям удобно упрашивать плебс за тебя, а тебе, значит, будет неудобно сделать то же самое за самого себя». 2. И говорил он это, не будучи в неведении, что столь высокомерный человек не сможет, став собственным обличителем, как виновный просить освобождения от наказания и не прибегнет вопреки собственному нраву к жалобам и просьбам, но либо даже вообще с презрением откажется от защиты, либо, сохраняя врожденную самоуверенность, ничуть не будет угождать плебсу сдержанностью в словах. Так и случилось. 3. А именно, когда установилась тишина и почти всеми плебеями овладело сильное желание оправдать его, если он воспользуется данным благоприятным моментом, он обнаружил такую надменность в словах и такое презрение к плебеям, что в своем выступлении вообще ничего не отрицал из сказанного в сенате против плебса и не стал, как раскаивающийся в содеянном, взывать к жалости и молить о прощении. Ведь Марций даже видеть не желал плебеев своими судьями в любом деле, как не имеющих никаких законных полномочий: но если, мол, кто-либо захочет обвинять его перед консулами, требуя отчета или за дела, или за слова, когда есть закон, он готов подвергнуться суду. 4. А перед плебеями, по его словам, он выступает потому, что они сами приглашают, и с той целью, чтобы, с одной стороны, укорить их за беззакония и непомерные притязания, какие они явили в связи с мятежным уходом и после возвращения, а с другой стороны, чтобы посоветовать им, в конце-то концов, сдержать уж и обуздать свои несправедливые желания. 5. И после этого он начал весьма активно и дерзко на них на всех нападать и особенно на плебейских трибунов. И не было в его словах ни продуманного уважения, как у политического деятеля, поучающего народ, ни благоразумной осторожности перед гневом стоящего у власти, как у частного лица, ненавистного многим, но были, как у врага, безбоязненно оскорбляющего подвластных ему, какое-то неумеренное раздражение и невыносимое презрение к своей жертве.
