XLI. Сказав именно это и пролив много слез, она замолчала. Когда же и остальные женщины начали жаловаться и обращаться с многочисленными просьбами, Ветурия, немного помедлив и заплакав, молвила: «К слабой и ничтожной надежде прибегли вы, о Валерия, — к помощи от нас, несчастных женщин, у которых имеются любовь к родине и желание спасти граждан, какими бы они ни были, но отсутствуют сила и возможность делать то, что мы хотим. 2. Ведь Марций отвернулся от нас, Валерия, с тех пор как народ вынес ему этот прискорбный приговор, и возненавидел всю свою семью вместе с родиной: и это мы можем сказать вам, услышав не от кого-то иного, а от самого Марция. Ибо когда после осуждения на процессе он в сопровождении друзей вернулся домой и застал нас сидящими в траурных рубищах, подавленных, держащих у колен его детей и, что естественно, рыдающих и оплакивающих судьбу, предстоящую нам, как только лишимся его, он, встав немного поодаль от нас, без слез, словно камень, и непреклонный, сказал: 3. «О мать, а также ты, Волумния, наилучшая из жен, потерян для вас Марций, изгнанный гражданами, поскольку был благороден и любил свой город и много тяжких трудов перенес за родину. Но сносите несчастья так, как подобает достойным женщинам, не совершая ничего постыдного или низкого, и деток этих — утешение за мое отсутствие — воспитывайте достойно вас и нашего рода. Пусть боги дадут им, когда они повзрослеют, судьбу лучшую, чем у отца, а доблесть — не хуже. Так что прощайте. Ибо я уже ухожу, покидая город, более не имеющий места для доблестных людей. И вы, о боги-покровители дома, и отчий очаг, и божества, обитающие в этом месте[914], — прощайте!» 4. Когда же он это изрек, мы, несчастные, издавая вопли, каких требовало наше горе, и бия себя в грудь, окружили его, чтобы обняться в последний раз — из этих детей я вела старшего, а младшего держала на руках мать — но он, отвернувшись и оттолкнув нас, заявил: «Больше не будет с этого времени Марций твоим сыном, мать, но отняла у тебя родина кормильца в старости, и не твой он муж с этого дня, о Волумния, но пусть ты будешь счастлива, выйдя замуж за другого, более удачливого, чем я, и не ваш он отец отныне, о дети любимейшие, но вы, сироты, лишенные отца, будете воспитываться у этих женщин, пока не повзрослеете». 5. Сказав это, но не распорядившись и не поручив ничего, не сообщив, куда направляется, ушел из дома один, о женщины, без рабов, без средств, не взяв, несчастный, даже на один день продовольствия из своего хозяйства. И вот уже четвертый год — с тех пор как он находится в изгнании вне родины — он считает всех нас чужими себе, ничего не пишет, не извещает, не желает ничего знать насчет нас. 6. Для такой-то души, столь суровой и неуязвимой, Валерия, какую будут иметь силу просьбы от нас, кому он не уделил ни объятий, ни поцелуев, ни какой-нибудь другой ласки, уходя из дома в последний раз?
XLII. Но даже если вы этого хотите, о женщины, и непременно желаете увидеть нас в неподобающей роли, представьте себе, что мы явимся к нему — и я, и Волумния с детьми, — какие слова сначала скажу ему я, мать, и с какой просьбой обращусь к сыну? Расскажите и научите меня! Призову ли пощадить собственных сограждан, коими был изгнан из отечества, и притом не совершив никакого преступления?! Стать милосердным и сочувствующим по отношению к плебеям, от которых не увидел ни милосердия, ни сочувствия?! И, следовательно, покинуть и предать тех, кто принял его в изгнании, кто, претерпев от него раньше много бед, явил по отношению к нему не ненависть врагов, а доброжелательность друзей и родственников?! 2. С какими чувствами я буду требовать, чтобы сын любил тех, кто погубил его, и вредил тем, кто спас?! Не таковы речи матери, находящейся в здравом уме, к сыну или жены, рассуждающей должным образом, к мужу. И вы, женщины, не принуждайте нас просить у него то, что ни по отношению к людям не является справедливым, ни по отношению к богам — благочестивым, но позвольте нам, несчастным, как уж пали мы по воле судьбы, оставаться униженными, не испытывая еще большего позора».
