XLVII. Но, хотя она еще не закончила речь, Марций прервал ее и сказал: «Желая невозможного, мать, ты пришла, предлагая мне предать изгнавшим меня тех, кто принял, и лишившим меня всего собственного — тех, кто охотно оказал величайшие из человеческих благодеяний. Им, получая эту власть, я предоставил богов и божества порукой того, что не предам их государство и не прекращу войну, если это не будет угодно всем вольскам. 2. Итак, чтя богов, коими клялся, и уважая людей, которым поручился в верности, я буду воевать с римлянами до конца. Но если они вернут вольскам их землю, которую удерживают силой, и признают их друзьями, предоставляя им равенство во всем, подобно латинам, тогда я прекращу войну с римлянами: иначе же — нет. 3. Ну, а вы, о женщины, ступайте и скажите это мужьям, убеждайте их не держаться вопреки справедливости за чужое добро, но быть довольными, если им позволят владеть собственным, а что касается имущества вольсков, которым римляне обладают, захватив на войне, — не дожидаться, пока оно будет отнято у них вольсками опять же войной. Ведь победителям не будет достаточно только свое вернуть, но они захотят завладеть и собственностью самих побежденных. Итак, если римляне, цепляясь за то, что им вовсе не принадлежит, в своей гордыне решатся вытерпеть все, что бы ни было, тогда вы будете обвинять в грядущих бедствиях их, а не Марция и не вольсков и никого другого из людей. 4. Тебя же, о мать, я, как твой сын, в свою очередь вновь молю не призывать меня к нечестивым и неправедным деяниям и не считать врагами самых близких родственников, примкнув к враждебнейшим мне и тебе самой людям, но, оказавшись у меня (что справедливо), жить в том отечестве, где я живу, и в том доме, который я приобрел, пользоваться моими почестями и наслаждаться моей славой, считая друзьями и врагами тех же, что и я. Еще прошу немедленно сложить с себя траур, который ты, несчастная, приняла из-за моего изгнания, и прекратить наказывать меня этим своим одеянием. 5. Ведь прочие блага, о мать, достались мне от богов и людей лучшие, чем ожидал, и большие, чем мечтал, но глубоко запавшее в душу беспокойство за тебя, которую я не отблагодарил в старости своими заботами, сделало мою жизнь горькой и не имеющей пользы от всех этих благ. Если же ты займешь свое место рядом со мной и согласишься разделить со мной все мои дела, то более мне ничего не нужно будет из человеческих благ».
