LXII. Конечно, если вместе со смертью тела одновременно умирает и некая субстанция души, чем бы это ни было, и ничто нигде более не сохраняется, то не знаю, как мне признать счастливыми не вкусивших никакого блага от своей доблести, а, напротив, погибших из-за нее самой. Если же наши души, возможно, вечно бессмертны, как полагают некоторые, или существуют какое-то время после освобождения от тел (души доблестных мужей — наибольший, а души дурных — наименьший срок), то достаточной почестью тем жившим добродетельно, кому противодействовали обстоятельства судьбы, явились бы хвала со стороны живущих и память, сохраняющаяся длительное время. Это и произошло с данным человеком. 2. Ведь не только вольски оплакали его смерть и все еще почитают Марция как одного из самых доблестных людей, но и римляне, когда узнали о его гибели, объявили траур для частных лиц и государства, сочтя это известие величайшим бедствием для граждан. А их жены, что в обычае у них делать при похоронах друзей и родственников, сняв с себя золото, пурпур и все остальные украшения, облачились в черные одеяния и оплакивали Марция в течение года. 3. И хотя после его смерти до настоящего времени уже прошло около пятисот лет, память об этом муже не угасла, но он все еще прославляется и восхваляется всеми как благочестивый и справедливый человек.
Итак, угрожавшая римлянам опасность от вторжения вольсков и эквов под водительством Марция, ставшая крупнейшей из бывших до нее и едва не приведшая к уничтожению всего государства до основания, разрешилась таким вот образом.
LXIII. А несколько дней спустя[934] римляне, выйдя в поле с большим войском под командованием обоих консулов и продвинувшись до границ своей земли, расположились лагерем на двух холмах, и свой лагерь каждый консул устроил на самом неприступном месте. Однако они ничего не совершили, ни великого, ни малого, но вернулись ни с чем, хотя враги предоставили им прекрасный повод сделать что-нибудь замечательное. 2. Ведь еще раньше них свое воинство на римскую землю привели вольски и эквы, которые решили не упустить удобный случай, но, пока противник казался им все еще устрашенным, напасть на него, полагая, что из-за страха он и сам сдастся. Однако, заспорив между собой о командовании, они схватили оружие и, бросившись друг на друга, стали сражаться без строя и не по приказу, а беспорядочно и как попало, так что с обеих сторон погибло много людей. И если бы заход солнца не упредил, то все их войска были бы уничтожены. Итак, против воли уступив ночи, прекратившей битву, они были отведены друг от друга и удалились в собственные лагеря. На рассвете подняв войска, обе стороны вернулись в свои земли. 3. Консулы же, узнав от перебежчиков и пленных, которые убежали во время самого сражения, какое бешенство и безумие охватило врагов, не воспользовались предоставившимся желанным случаем, хотя находились на расстоянии не более тридцати стадиев[935]. Не стали они и преследовать уходящих, в то время как их войска, не изнуренные и идущие в боевом строю, легко бы полностью уничтожили врагов — уставших, раненых, уменьшившихся в числе и отступающих в беспорядке. 4. Но консулы также, разрушив лагерь, вернулись в город — то ли довольствуясь уже тем благом, что предоставила судьба, то ли не доверяя своему необученному войску, то ли считая главным не потерять даже немногих из своих воинов. Вернувшись в Рим, они все же навлекли на себя большой позор, обретя за свои действия репутацию трусов. И не совершив больше ни одного похода, они передали власть очередным консулам.
