Один стиснул древко Гунгнира:
— Ты играешь с огнем, дщерь Локи. Подобно отцу своему.
— Быть может, — согласилась Хель, поворачиваясь к нему. — Но разве не огонь принес людям свет? Разве не из хаоса родился порядок? Ты столь долго властвуешь, Всеотец, что позабыл: порой ветхое должно сгореть дотла, дабы дать место новому.
— И ты готова ради сего рискнуть всем мирозданием?
— А ты готов ради сохранения прежнего обречь его на медленное увядание? — В голосе Хель зазвучали нотки досады. — Воззри окрест, Один. Боги вырождаются, смертные забывают древних покровителей, чары слабеют. Мир не недвижим — он либо процветает, либо гниет.
Всеотец долго пребывал в молчании, размышляя над ее словами. В глубине души он понимал: Хель права. Мир воистину менялся, и не к лучшему. Но признать сие означало признать, что многовековое правление его было заблуждением.
— Чего ты хочешь от Крида? — наконец вопросил он.
— Ничего особенного, — отвечала богиня, возвращаясь к трону. — Просто желаю узреть, на что он способен. Быть может, он воистину отыщет способ обрести смерть. Быть может, в ходе исканий преобразит мир. А быть может, лишь позабавит меня попытками своими. В любом случае, сие будет занимательнее, нежели созерцание бесконечного повторения одних и тех же деяний.
— А коли причинит он непоправимый ущерб?
Хель пожала плечами:
— Тогда ты можешь молвить: «Я предупреждал». Но доселе он не совершил ничего, что оправдывало бы твое вмешательство.
Один еще некоторое время стоял безмолвно, затем повернулся и направился к выходу. У самого порога остановился:
— Помни, Хель: коли игра твоя выйдет из-под власти, ответственность ляжет на тебя.
— Я ведаю сие, — спокойно отвечала богиня. — Как ведаю и то, что ты будешь следить за каждым шагом его через своих пернатых лазутчиков.
Когда Один удалился, Хель вновь погрузилась в размышления. Она воистину не ведала, чем завершится история Крида. Но сие и было наиболее пленительным. Веками она властвовала над мертвыми, принимала души, вершила посмертные судьбы. Все было предсказуемо, размеренно, томительно.
Крид же нес в себе подлинную неопределенность. Он мог стать величайшим героем или чудовищным злодеем. Мог отыскать способ обрести смерть или, напротив, стяжать еще большую силу. Мог спасти мир или ввергнуть его в пучину разрушения.
«А быть может, — размыслила Хель, — он станет тем, кто сочетает все сии противоположности. Героем и злодеем, спасителем и разрушителем воедино».
Богиня смерти улыбнулась своей страшной полуулыбкой и приготовилась взирать на грядущие события. Что бы ни случилось далее, скучно точно не будет.
**ИНТЕРЛЮДИЯ: АМБИЦИИ ЦЕЗАРЯ**
Гай Юлий Цезарь стоял на балконе своей виллы на Палатинском холме, взирая на раскинувшийся внизу Рим. Вечерние тени ложились на мраморные колонны храмов и позолоченные крыши патрицианских домов. Величайший город мира простирался до самого горизонта, но даже эта грандиозная панорама не могла успокоить тревогу, гложущую душу диктатора.
В руках он сжимал свиток — очередной отчет от одного из его тайных агентов. Агента, который следил за работой некоего греческого алхимика по имени Марк. Цезарь медленно развернул пергамент и перечитал донесение. Слова были осторожными, завуалированными — как и полагалось в таких деликатных вопросах, но смысл был ясен: эксперименты продвигались куда успешнее, чем у всех прочих соискателей философского камня.
— Диктатор? — тихо позвал голос за спиной.
Цезарь не оборачивался. По поступи он уже знал, кто вошел в покои.
— Что скажешь, Луций? — обратился он к своему доверенному вольноотпущеннику Луцию Корнелию Бальбу.
— Прибыли новые сведения из Неаполя, — доложил Бальб, приближаясь. — Алхимик Деметрий заявляет, что близок к разгадке. Просит дополнительное финансирование.
— Деметрий? — Цезарь усмехнулся. — Тот же Деметрий, что полгода назад уверял, будто философский камень у него в руках? И что стало с его «великим открытием»?
— Взорвал половину своей мастерской, диктатор. Едва сам остался жив.
— Вот именно, — Цезарь наконец повернулся к Бальбу. — Сколько уже таких горе-мудрецов мы финансируем? Двадцать? Тридцать?
— Тридцать семь, если считать всех по империи, — точно ответил вольноотпущенник. — Но большинство из них…
— Большинство — шарлатаны, — закончил Цезарь. — Я это понимаю, Луций. Но что, если среди них найдется тот единственный, кто действительно постигнет тайну? Что, если кто-то из них откроет секрет вечной жизни?
Бальб осторожно взглянул на своего господина. За годы службы он научился читать настроения диктатора, и сейчас в его глазах видел то же беспокойство, что появилось после мартовских ид. После предсказания гаруспика. После того сна с бородатым стариком в синем плаще, о котором Цезарь упоминал лишь однажды.
— Диктатор, — осторожно начал Бальб, — позвольте спросить… неужели вы действительно верите в возможность обретения бессмертия?
Цезарь долго молчал, вглядываясь в темнеющее небо над Римом. Где-то там, среди звезд, обитали боги. Те самые боги, что даровали ему победы, но при этом посылали зловещие предзнаменования.
