— Как только сражение окончилось и трибун с солдатами вернулся в город, — со вздохом начал священник, — мы отыскали тела мессере Стефано, Джанни и Пьетро ди Агабито. Они лежали в наполненной водой яме у ворот Святого Лоренцо и были совсем голы. Чернь не оставила на них даже белья. Ваш сын был сильно изуродован, в него попал камень с башни. А на теле Джанни виднелись десятки ран. Храбрый юноша дрался до конца.
Каноник заметил, как по щеке старого Колонна скатилась слеза.
— Нам хотелось похоронить их, как подобает людям знатного рода, — сказал он. — Ночью удалось тайно перенести тела ко мне, в церковь Сан Сильвестро. Мы погребли их у самого алтаря по всем правилам, только без традиционного оплакивания.
— Спасибо, святой отец! — Барон подошел к священнику и вложил ему в руку тяжелый кошель. — Это на поминальную службу по убиенным. Но прежде чем ты вернешься в Рим, съезди в Монтефьясконе к папскому легату. Передай кардиналу де До мое письмо и скажи, что Стефано Колонна не сложил оружия.
— Извините, ваше святейшество, есть новости из Италии, — негромко сказал старший камерарий.
Он почтительно остановился в нескольких шагах от римского первосвященника.
— Опять тревожишь по пустякам? — с упреком произнес Климент VI.
— Сообщение важное, — кланяясь, продолжал камерарий. — У стен Рима произошло сражение. Кола ди Риенцо разгромил Колонна.
— Не может быть! — изумился папа. — Неужели сын трактирщика одержал победу над доблестными рыцарями?
— Гонец от кардинала рассказывает, что в бою пали шестеро Колонна. Больше восьмидесяти баронов убито и двадцать сдались в плен римлянам. Лишь Шарретто ди Шарра, да Ринальдо Орсини спаслись. Ваш племянник — ректор Патримониума и Бертран де До просят денег для создания новой армии.
— Деньги, деньги! Все требуют их, будто они растут здесь, как трава. — Климент VI, прищурившись, посмотрел на старшего камерария. — Пусть используют церковные сборы в Пьемонте и Тоскане.
— Легат просит также послать письма к баронам Италии, чтобы они явились в Монтефьясконе для участия в войне с трибуном.
— Сейчас же распорядитесь составить эти письма. Я подпишу. К вечеру пошлем.
— Еще Бертран де До сообщает, что необходимо немедленно отлучить Колу.
— Хотелось бы обойтись без этого, — недовольно вздохнул папа. — Кстати, не было ли за время моей болезни посланий от Риенцо?
— Есть письмо, датированное одиннадцатым октября. Мы не вскрывали его без вашего разрешения. С тех пор трибун больше не пишет.
— Принеси сюда то письмо и прочти! — приказал Климент VI.
Старший камерарий вскоре вернулся с небольшим свитком в руках. Став у окна, он развернул свиток и принялся читать, отчетливо произнося каждое слово, как того требовал папа:
— «Римскому первосвященнику Клименту Шестому от Николая, рыцаря святого духа и трибуна города Рима!
Я несказанно удивлен тем, что Ваша мудрость, по дошедшим до меня слухам, поддается коварным наговорам, лукавствам и козням хитрецов, допускает склонять себя ко всему, кроме правды, и готова начать процесс против Вашего скромнейшего раба. Разве не бесчестно бояться судить по собственной совести и порицать только по подозрению? Разве есть такой закон, по которому надлежало бы забрасывать каменьями добрые дела?»
Климент внимательно слушал письмо трибуна. «Да, не зря Кола слывет блестящим оратором и стилистом, — думал он. — Недаром им восхищается Петрарка».
— «Мне надоело, что не хотят признавать моих намерений, мне противно, когда хорошие поступки считаются делами дьявольскими; меня возмущает, когда я, не употребляющий козней и не опасающийся предательства, обвиняюсь теми, из которых одни желали бы постоянно тиранически управлять городом, а другие хотели бы видеть Рим разрушенным до основания».
По лицу папы пробежала тень. Затем Кола высмеивал тех, кто считал кощунством его омовение в купели императора Константина.
— «…Возможно ли, чтобы то, что было позволено язычнику, очищавшемуся от проказы, было бы запрещено христианину, очищавшему город и народ от проказы тиранического рабства? Или эта каменная лохань, находящаяся в храме, святее самого храма, в который, однако, не только разрешается, но и предписывается входить?»
Чем дальше читал камерарий, тем мрачнее становилось лицо первосвященника.
— «Неверно, будто я был призван к власти вместе с Вашим викарием; нет, я один был призван всем народом и духом святым, избравшим неопытного юношу для спасения римлян. Викария же Вашего я сам призвал и не из необходимости, а из уважения к Вашей милости. Но после того как он проявил свое долго скрываемое ничтожество, народ снова единогласно утвердил уже меня одного».
Разобрав одно за другим обвинения, «бросаемые в него злыми языками и кажущиеся смешными в глазах благоразумия», Риенцо снова обращался к папе, как равный.
— «Я умоляю Вас именем господа бога не судить обо мне, руководствуясь только злобою унижающих меня…
