– Привыкай, джигит, к порядкам, – сказал Каримов. – Всполошились звери. Значит, кто-то из наших бежал.
«Ого, – подумал Андрей, – это здорово!»
Узников строем погнали на аппель-плац – центральную площадь концлагеря. Через полчаса ее заполнили десятки тысяч людей – все невольники Бухенвальда. Они стояли побарачно. Старосты и блокфюреры застыли у своих колонн.
– Внимание! Внимание! – репродукторы разнесли картавый голос рапортфюрера. – Комендант концентрационного лагеря Бухенвальд штандартенфюрер Пистер доводит до сведения всех заключенных следующее: вчера какие-то негодяи выкрали из эсэсовского свинарника породистую свинку, завезенную из Бельгии. Приметы свинки: толстая, розовая, кончик хвоста черный и небольшое пятно на лбу.
Волна оживления прошла по рядам узников. Пархоменко выругался:
– Бандюги нашкодили, а нам отдуваться…
Староста концлагеря Иосиф Олесс, стоявший перед самой трибуной рапортфюрера, мысленно перебирал участников пиршества. Кто же из них продал?
– Комендант концентрационного лагеря Бухенвальд штандартенфюрер Пистер, – продолжал рапортфюрер, – приказывает: немедленно выдать негодяев. В противном случае весь лагерь будет подвергнут наказанию. Срок для размышления – два часа.
Туман медленно рассеивался. Рапортфюрер уже дважды назначал срок выдачи похитителей свинки, и оба раза узники, стоявшие на площади, отвечали молчанием. В лагерь ввели подразделение эсэсовцев из дивизии охраны. Начался массовый обыск.
К полдню люди уже выбивались из сил. Они уже восьмой час стоят на площади с обнаженными головами. То здесь, то там слышится стук падающего тела. Поднимать упавших не разрешают. Их тут же оттаскивают на левый фланг, где складывают на тачки и отвозят в крематорий.
К четырем часам дня были объявлены результаты повального обыска:
– В двенадцатом блоке, в котором по случаю ремонта никто не проживает, обнаружена шкура, внутренности и кости свинки, – картавит рапортфюрер, – негодяи успели сожрать несчастную…
В дальнем конце площади в колонне двадцать третьего блока Косолапый Пауль и Маленький Шульц сжались в смертельном страхе.
У Иосифа Олесса похолодело в груди. Все улики против него! И он мысленно почувствовал на своей шее прикосновение веревочной петли… Сто чертей! Олесс, решившись, подозвал к себе дежурного офицера. Вдвоем они направились в канцелярию, в комнату рапортфюрера.
Через несколько минут прозвучал отбой тревоги и узников распустили по своим блокам.
А к вечеру репродукторы передали приказ нового коменданта Бухенвальда: криминальные заключенные Косолапый Пауль и Маленький Шульц, совершившие нападение на свинарник, приговорены к смертной казни. Приговор приведен в исполнение. Иосиф Олесс отстранен от должности старосты концлагеря и получил десять суток строгого карцера. Старостой Бухенвальда назначен политический заключенный Ганс Эйден.
Наступил солнечный ноябрь. Теплые погожие дни. Высоко в синем небе летят на юг стаи птиц.
Заключенные провожают их тоскливыми взглядами.
– А у нас сейчас аисты улетают, – задумчиво говорит Каримов. – Умная птица аист…
Ферганец вместе с Андреем неторопливо шагает вдоль колючей проволоки, по аллее, отведенной для «прогулок». Парами и небольшими группами прохаживаются по аллее заключенные. Сегодня воскресенье – «короткий день». Узники имеют возможность час-полтора подышать свежим воздухом, побыть наедине или встретиться с друзьями.
У Андрея с Батыром деловая встреча. Ферганец уже вторую неделю, по решению центра, живет в бараке, где размещены советские военнопленные азиатских национальностей: узбеки, таджики, киргизы, туркмены, казахи, татары.
– Придется тебе, Андрей, перед праздником не поспать, – Каримов говорит по-узбекски, – и послушать ташкентское радио. Я пока опасаюсь отлучаться в ночное время. Возможно, за мной установлена слежка. Принимай, старайся записывать все. Любая мелочь играет роль… А записи передашь чеху Владиславу.
– Этому полицаю? – Андрей даже остановился от удивления.
– Иди спокойно, не привлекай внимания, – голос Каримова звучит ровно и повелительно. – Владислав коммунист. И форму полицая носит по заданию центра. Записи отдашь ему.
– Слушаюсь.
И они разошлись.
«Вот это настоящее задание! – у Андрея радостно бьется сердце. Он будет слушать Родину! Москву, Ташкент!»
Но, придя в блок, Андрей спохватился: «А чем записывать? Где бумага? Карандаш?»
Он вернулся на аллею. Каримова нигде не видно. Ушел. «Эх, растяпа, – мысленно корил себя Андрей, – нюни распустил, а спросить о главном забыл…»
У входа в барак его поджидал Бунцоль.
– Где ты шляешься? Кто за тебя убирать будет? Опять в моей комнате грязно!
Бурзенко взглянул на старосту, взял швабру и направился в его каморку:
– Хватит орать-то…
Но в каморке Бунцоль преобразился. Он положил свою широкую ладонь на плечо Андрея:
– Будить тебя не буду. Как только сменятся караулы и эсэсовцы прокричат «хайль», приходи, – говорил он по-немецки.
– Хорошо.
– А сейчас иди отдыхать. – Бунцоль забрал у него швабру. – Я и сам наведу порядок.
