Во имя гигиены, прогресса и модернизации и тех чудес, что они вроде бы должны нам нести, маньяки мегаполиса, вооружившись смертельным оружием — карандашом и чистым листом бумаги, уговорили правителей Рио обратить в прах значительную часть исторического наследия города. Не все было утрачено. Но только потому, что иногда, выслушав некое, казалось бы, замечательное предложение, кто-нибудь все-таки спрашивал себя, а не бредовая ли это идея, случайно. Если бы все сумасшедшие проекты, присланные мэрам Рио, были претворены в жизнь, несколько символов города отправились бы на свалку и мы бы уже не узнали город, в котором живем.
В 1886 году гость из Франции виконт де Курси предложил ни больше ни меньше как снести Сахарную голову, чтобы справиться с проблемой недостатка свежего воздуха в центре, которая, по его предположению, была вызвана излишне узким входом в залив Гуанабара. Если бы Сахарная голова исчезла, город вздохнул бы свободно и вспышки желтой лихорадки, отравляющие жизнь его жителям, прекратились бы. Это будет недешево, признавал он, но деньги на проект можно собрать, продав камень, из которого состоит холм, но не на сувениры. Распилив на блоки, его можно будет использовать для строительства зданий, соразмерных с египетскими пирамидами. Виконт не был экспертом в здравоохранении, градостроительстве или геологии. Он был всего лишь дилетант, начинающий беллетрист, и, значит, был опасен вдвойне — особенно потому, что, как и всякого француза, его окружала толпа бразильцев, с энтузиазмом внимающая каждому его слову. К великому разочарованию де Курси, никто не воспринял его всерьез, и Сахарной голове разрешили существовать и дальше. А что касается желтой лихорадки, несколько лет спустя специалист по санитарии и здравоохранению Освальду Круж победит ее наряду с оспой и тифом при помощи значительно более эффективного инструмента — вакцинации.
В 1929 году еще один француз, Корбюзье, прогуливаясь по Рио, создал новый грандиозный проект. В частности, он предлагал построить виадук на длинных тонких колоннах — гигантскую сороконожку, которая будет тянуться, извиваясь, над улицами, перешагивать через холмы или прорубаться сквозь них тоннелями, изгибаясь параллельно линии берега из центра в Леблон. Погодите, не падайте от ужаса. Это должен был быть не просто виадук, а виадук, застроенный по всей длине пятнадцатиэтажными домами, и, в целом, он должен был вместить девяносто тысяч жителей, а еще эстакады, гаражи, подъемники для автомобилей и ангар для гидросамолетов. В нескольких точках от виадука должны были ответвляться отростки, вторгающиеся в более отдаленные от моря районы — Лапа, Ларанжейраш, Лагоа. По сравнению с ним Великая китайская стена показалась бы перильцами на балконе большой пагоды.
Меня дрожь пробирает от одной мысли, что кому-то пригрезился такой монстр, но мало того — чудище превратили в чертежи и наброски, и, собравшись за столом, мужчины с нафабренными усами всерьез его обсуждали. Представьте только авениду Бейра-Мар с ее симметричными английскими садами, еще только появившимися, мой любимый пляж Фламенгу, чувственные очертания Морру да Виува, залив Ботафого, авениду Атлантика, тоже еще совсем новую и свежую в те дни (и уже вымощенной португальской брусчаткой, выложенной волнами, в память о Лиссабоне), юную, едва оперившуюся Ипанему и Леблон! Все эти исторические памятные места полны жизни, такие красивые и имеющие полное право на существование, а в это время в офисе с закрытыми окнами люди готовят им погибель, может быть, даже и не желая того. Вероятно, они еще не знали, что все, над чем пройдет виадук, ждет медленная и мучительная смерть.
Или все-таки знали? Пытаясь найти оправдания для своего проекта, Корбюзье писал, что, взглянув на Рио из окна самолета, он увидел город, который «будто обходится без малейшего человеческого вмешательства, его красота существует сама по себе», и его «охватило неистовое, может быть, даже безумное желание испробовать здесь человеческие силы: жажда выйти с городом один на один, воля человека с одной стороны, природа с другой».
Такова судьба некоторых городов. Чем больше им посчастливилось с ландшафтом, тем сильнее желание архитекторов бросить вызов природе. Почему Корбюзье не охватывало «неистовое, может быть, даже безумное желание» выйти один на один, скажем, с Каракасом, Манчестером или Детройтом? (Я никого не хочу обидеть.) И было бы очень интересно посмотреть, как он попытался бы провернуть что-нибудь в этом роде в своем собственном городе, Париже, — одного предположения о бетонном черве, змеящемся в небе над площадью Ван дом или Булонским лесом, было бы достаточно, чтобы на него надели смирительную рубашку. А в Рио внимательно прислушивались к его рассуждениям, приносили ему кофе и воду. К счастью, в 1930-м в Бразилии произошла революция, которая изменила политическую систему страны, у нового правительства появились иные приоритеты, и проект засунули в долгий ящик.
