– Витя, что ты говоришь! – она еще больше засмущалась и убежала на кухню. Через минуту вернулась, держа в руках полную трехлитровую банку молока.
– Молочка попьешь парного?
– С удовольствием, сестренка.
Машенька достала из настенного шкафа зеленую эмалированную кружку, поставила на стол и до краев наполнила молоком.
– А ты будешь? – Виктор взял кружку.
– Пей. Я после тебя.
Он пил медленно, не сводя с девушки глаз. И она, не отрываясь, смотрела на него.
– А знаешь, если ты допьешь это молоко, то сможешь узнать мои мысли? – Виктор, улыбаясь, протянул ей кружку.
– Знаю. Может, мне твои мысли очень даже интересны, – Машенька быстро выпила оставшееся молоко.
– Ого! Да ты любопытная. И что же тебе, к примеру, интересно узнать?
– К примеру, как ты ко мне относишься, – сестренка провела по губам верхней стороной запястья, стерев появившуюся белую полоску.
Он как-то разом вспомнил время, когда сестренки еще не ходили в школу. Всякий раз, когда он подходил к их дому, Машенька и Настенька наперегонки бежали его встречать, бросали на шею, а он по очереди носил их на руках и обязательно угощал ирисками. Кажется, у сестренок было постоянное соперничество, – кому из них он больше уделит внимания.
– Милая Машенька, я тебя очень люблю, – сказал он как можно нежнее.
– И я тебя, Витя, очень сильно люблю.
Виктор даже растерялся – так серьезно она это сказала.
– Ну, конечно. Мы же с тобой родственники, пусть хоть и дальние. Но все равно – брат и сестра.
– При чем здесь брат и сестра, – Машенька махнула рукой, словно прогоняя надоевшую муху.
– Как причем? – еще больше растерялся он. А она шагнула к нему, отчего у Виктора замерло сердце. Закрыв глаза, Машенька прошептала, а ему показалось, что свежий ветер прошелестел зелеными березовыми листочками:
– Витя, поцелуй меня, пожалуйста.
– Конечно, – он наклонился и бережно чмокнул ее в загорелую бархатную щечку.
– Я же тебя по-взрослому просила!
– А ты знаешь, как взрослые целуются?
Машенька не ответила.
– Может быть, и меня научишь?
Виктор не успел опомниться, как сестра, поднялась на мысочки, обхватила его руками за затылок и, притянув к себе, прижалась своими мягкими губами к его губам. Он почувствовал, как лизнул его ее язычок, и как слегка куснули за губу ее зубки, и тут же Машенька отскочила от него, пихнув руками в грудь, и опять убежала на кухню. Виктору стало жарко и, чтобы собраться с мыслями он решил выйти под дождь – освежиться. Но на крыльце нос к носу столкнулся с Петлей и его корефаном Терехой…
– Да что с тобой, дружище!? Очнись, очнись!!!
Виктор рывком сел и увидел перед собой испуганное лицо Никиты, а за ним – Антона с чудесной страничкой в руках.
– Отдай ее мне! – Виктор выхватил у слепого друга страничку, поспешно сложил, убрал в задний карман джинсов. Шмыгнул носом, облизал губы, почувствовав на языке вкус крови. Сколько же он ее пролил после того, как впервые взял в руки подарок Александра Ивановича!
– Ты – как? – спросил Никита.
– Уже утро? – проигнорировал вопрос Виктор, уставившись в окно.
– Ну, да. Я полночи роман твоего знакомого читал, а другую половину ночи мне все это снилось. Монастырь, Истра, шпана, девчонки… Мужик пишет, словно своими глазами все видел.
– Вот-вот…
– Что – вот-вот?! – вскипел Никита. – А то, как Петля деда зарезал, он тоже своими глазами видел?!
– Ты про старца, которого фашисты ослепили? Так это же художественный вымысел.
– Вымысел? Ослепили? – одновременно спросили Никита и Антон.
– В романе этот старец больше трехсот лет прожил, – принялся объяснять Виктор Антону, то и дело, шмыгая носом. – Благодаря оберегу, дарованному так называемым «нефритовым голубем». Но это не уберегло старца, ни от гестаповца, который ему глаза сигаретой выжег, ни от Сани Петляева, который в конце семидесятых ему горло перерезал. Такую вот книгу мой знакомый написал.
– Глаза… сигаретой… – Антон нащупал стул и присел на край.
– Извини, дружище, – Виктору стало не по себе, и Никите, кажется, тоже.
– И что потом с тем гестаповцем стало? – спросил Антон.
– Не знаю. Не написал об этом мой знакомый. Зато тот самый Петляев, который старца зарезал, в конце книги погибает – падает с самой верхотуры Воскресенского собора и разбивается…
– Что же твой писатель гестаповца не наказал? – вздохнул Антон.
– Спрошу при случае. Может, у него в задумках продолжение нетленки написать.
– Да черт с ним, с продолжением каких-то там нетленок! – не выдержал Никита. – Ты лучше объясни, почему весь в кровищи? Я дома проснулся, словно беду почуял. Прибежал сюда, еще с улицы крики услышал. Смотрю, – ты на кровати и, вроде бы спишь, а Антон сидит за столом и ластиком по бумажке трет. Я еще у него спросил, кто кричал? А у тебя вдруг – кровища из чухальника фонтаном, словно кто-то невидимый со всего маху приложился.
– Ну, да, правильно, – Виктор в очередной раз шмыгнул носом. – А потом – раз, и все резко так прекратилось. Верно?
– Верно.
– Ну, вот и ладненько, и говорить больше не о чем, – решительно сказал Виктор и поднялся. – Все, пора на электричку. Антон, спасибо тебе за приют, – он пожал руку хозяину дома.
