Сплавленная взмахнула рукой, и фемалены поспешили в комнату. Они несли странное оборудование: две тонкие металлические пластины размером примерно в полтора квадратных фута и толщиной в долю дюйма, с какими-то причудливыми гребнями и зубцами вдоль сторон. Шустроформы прикрепили их к столу Навани с помощью зажимов, разместив слева и справа – как дополнения к рабочему пространству.
– У моего народа есть древняя форма музыки, – объяснила Рабониэль. – Один из способов наслаждаться ритмами. В качестве подарка я решила поделиться с тобой нашими песнями.
Она запела и махнула рукой двум молодым певицам, которые тотчас же схватились за длинные смычки и начали водить им по боковым сторонам пластин. Металл завибрировал, загудел. В этих резонирующих звуках ощущалось нечто дикое и мощное.
«Тоны Чести и Вражды», – подумала Навани. Это были измененные версии, гармонично сочетающиеся друг с другом.
Рабониэль встала рядом с Навани. Аккомпанируя певицам, которые извлекали из странного инструмента два тона, Сплавленная заиграла громкий ритм двумя палочками на маленьком барабане. Удары звучали то громко и величаво, то тихо и быстро. Это был не совсем ритм войны, но его настолько близкое подобие, насколько музыка была на это способна. Он вибрировал сквозь Навани, громко и торжествующе.
Они продолжали играть довольно долго, пока Рабониэль не приказала остановиться, и две певицы, вспотев от энергичного труда, быстро собрали инструменты, сняли пластины с боков стола.
– Тебе понравилось? – спросила Рабониэль.
– Да, – ответила Навани. – Ужасная какофония, но не лишенная своеобразной красоты.
– Как мы вдвоем?
– Да.
– Этой музыкой, – провозгласила Рабониэль, – я дарую тебе титул «Голос Света», Навани Холин. Таково мое право.
Сплавленная что-то коротко пропела и… поклонилась Навани. Не говоря больше ни слова, она махнула певицам, чтобы они забирали свое оборудование и уходили. Рабониэль отступила вместе с ними.
Чувствуя себя подавленной, Навани подошла к раскрытому блокноту на столе. Рабониэль делала записи об их экспериментах женским алфавитом – и ее почерк становился все более плавным.
Навани понимала, какую честь ей только что оказали. В то же время было трудно гордиться собой. Что толку от титула или уважения Сплавленной, если башня продолжала меняться, а люди оставались под властью чужаков?
«Вот почему я так много работала в последние дни, – призналась себе Навани, сидя за столом. – Чтобы доказать ей свою правоту».
Но… что в этом хорошего, если это не приведет к миру?
Ритм войны вибрировал в ней, доказывая, что гармония возможна. В то же время почти сражающиеся тоны рассказывали другую историю. Гармонии можно достичь, но это чрезвычайно трудно.
Какой эмульгатор можно использовать с людьми, чтобы заставить их смешиваться? Она закрыла блокнот, прошла в дальний конец комнаты и положила руку на хрустальную жилу Сородича.
– Я пыталась найти способ объединить спренов, которые были разделены при создании фабриалей, – прошептала она. – Я подумала, что тебе это может понравиться.
Ответа не последовало.
– Пожалуйста, – сказала Навани, закрыв глаза и прислонившись лбом к стене. – Пожалуйста, прости меня. Ты нам нужно.
«Мне…» – раздался голос в ее голове, заставив Навани поднять глаза. Однако она не увидела искру Сородича в жиле. Или ее там не было, или… или она стала слишком тусклой и незаметной при комнатном освещении.
– Сородич?
«Мне холодно… – прозвучало чуть слышно. – Они убивают… убивают меня».
– Рабониэль сказала, что она… превращает тебя в Несотворенного.
«Если так, то я… я… умру».
– Спрен не может умереть.
«Боги могут умереть… Сплавленные могут умереть… Спрены могут… могут умереть. Если я превращаюсь в кого-то другого, это смерть. Темно. Певец, которого ты мне обещала… Иногда я его вижу. Мне нравится наблюдать за ним. Он с Сияющими. С ним получились бы… хорошие… хорошие узы».
– Так свяжись! – взмолилась Навани.
«Не могу. Не вижу. Не могу действовать через барьер».
– А если я дам тебе буресвет? Волью его, как они влили пустосвет? Это замедлит процесс?
«Холодно. Они слушают. Навани, мне страшно».
– Сородич?
«Я… не хочу… умирать…»
А потом наступила тишина. Навани осталась с этим навязчивым словом «умирать», оно металось в голове, как заплутавшее эхо. В этот момент страх Сородича оказался гораздо сильнее ритма войны.
Навани должна была что-то предпринять. Что-то большее, чем просто сидеть и мечтать. Она вернулась к своему столу, чтобы записать идеи – любые идеи, какими бы глупыми они ни были, – о том, как можно помочь. Но когда она села, то кое-что заметила. Итог предыдущего эксперимента остался там, почти забытый. Самосвет среди песка. Когда певицы прикрепляли пластины, они ничего на столе не трогали.
Музыка пластин заставила вибрировать всю рабочую поверхность. И песок тоже – отчего он перераспределился, образуя узоры. Один справа, другой слева, и третий – в том месте, где они смешались.
Буресвет и пустосвет были не просто видами света. И не странными жидкостями. Они были звуками. Вибрациями.
Вот где надо искать их противоположности.
