— Ой, уарайда, уарайда, — запел он вполголоса. — Уарайда, ой.
— Успокойся, наконец, — просили его сестры. — Ну, чего ты такой неугомонный? Ведь ты не мальчишка, перестань.
А он все пел и пел, улыбаясь. Потому что ему было радостно, потому что легко и просто жилось ему на земле.
Они ругались все время, пока мы волоком тащили лодку к реке и пока устанавливали на ней мачту с парусом. Было часов семь — полвосьмого утра, и дул холодный ветер с востока, и земля была мокрая, потому что с нее лишь недавно сошел снег, и было время первых весенних дождей. Река еще прибывала, но не так, как раньше, когда половодье только началось, а понемногу, почти незаметно, и вода шла мутная, но без льдин и мусора. У берега она слегка рябилась, а дальше по всей непомерной ее ширине размашистые и высокие бежали волны, каких не бывает летом или осенью, когда река спокойно течет в русле и только по легкой дрожи кувшинок можно догадаться, что она течет.
Потом лодка была готова, и мы уже сидели в ней, лишь оставалось толкнуться от берега, и Виктор начал снова.
— Добром это не кончится, — сказал он, глядя в сторону. — Попомните вы мои слова.
— А ты не бойся, хорек, — сказал Юра Кобцев. — Ты ничего не бойся.
— Мое дело предупредить, а там, как сами хотите, — сказал Виктор. — Не называй меня хорьком, — повернулся он к Юре, — я этого не люблю.
— Не буду, только замолчи, если можешь.
— Я брошу все и уйду. Чего ради я должен терпеть ругань.
— Никто тебя не звал сюда, беги, колобком катись.
— Если бы я сам не хотел, меня бы здесь не было.
— Толкайся же, наконец, — крикнул мне Юра. — Толкайся, может, он заткнется тогда.
Мы оттолкнулись и подняли парус, а правильнее было бы выгрести подальше от берега, и лодка осела, рванулась, черпнула бортом воды и понесла, скребя днищем о затопленные кусты. Когда нас вынесло от берега метров на двести, в самые волны, и парус бился и хлопал, ловя ветер, мы увидели доктора, Николая Павловича. Я сидел на корме с рулевым веслом, Юра Кобцев возился с мачтой, Виктор на носу вычерпывал воду, а доктор бежал вдоль реки за нами и что-то кричал, махая рукой и прижав другую к груди, но мы не слышали его.
— Надо вернуться, — сказал Виктор. — Он узнал нас, пойдет жаловаться.
— Возвращайся, — сказал Юра. — Прыгай и плыви, если хочешь.
— Сами нарываетесь на неприятности. Он ведь пойдет сейчас по родителям.
— Чего ты ждешь? — спросил Юра. — Прыгай, ты же смелый.
— Ну и злой он сейчас, — сказал я. — Того и гляди, начнет в нас камни метать.
— Кто, Николай Павлович? — спросил Юра.
— Ну да. А кто же еще?
— Все равно перевернемся, — сказал Виктор. — А потом еще неприятности из-за лодки.
— Потом ничего не будет, — усмехнулся Юра. — Никаких неприятностей, потому что мы утонем.
— Ты не смейся, ты глянь, какая вода.
— Скандал он затеет, держись только, — сказал я.
— Тех, что скандалят, много, — сказал Юра. — Лучше бы наоборот.
— Конечно, затеет, — сказал Виктор. — Законопатил, просмолил, а лодочка-то тю-тю. Я бы на его месте знал, что делать.
— Чуть-чуть потерпи, — сказал Юра. — Самую малость.
— Зря я с вами связался.
Мы замолчали, потому что трудно было говорить, так нас бросало, и ветер уносил слова, а доктор стоял на берегу и ему, наверное, было странно видеть свою лодку под парусом, и еще видел он, что лодка слишком мала для такой воды и непрочна, и мачта на ней слишком тонка, и слишком силен ветер. Он постоял немного и ушел. Был он невелик ростом, а издали, с реки, казался совсем незначительным, и мы смотрели, как он идет в гору к поселку, и на поселок мы смотрели тоже, на белые одноэтажные дома и корпус строящегося завода.
Потом по берегу сначала редко, потом гуще пошли деревья, начался лес, смешанный: сосны, дубы, березы; поселок скрылся. Наш берег был низкий, пологий, и он был слева по течению, а тот, противоположный, едва проглядываемый сквозь ширь реки и легкий туман над нею, высокий, овражистый; и по нему бесконечной цепью тянулись деревни, одна за другой, впритык — Некрасово, Россомакино, Гнеушево, потом незнакомые, но точно такие же: приземистые дома под соломенными крышами, кирпичные фермы, одна на две-три деревни — церковь.
Дальше за деревнями и еще выше чернели поля, пустынные и неопрятные, а с нашей стороны река вошла в лес, и было множество затопленных деревьев, серых и тоже неопрятных, и кое-где на них остались прошлогодние птичьи гнезда. В лесу, там, куда не дошла вода, еще лежал грязными пластами снег, и даже издали было видно какой он твердый и ноздреватый, и от снега к реке текли ручьи.
— Холодно, — сказал Юра. — Может, позавтракаем?
— Кушать не желаете, Витя? — спросил он.
— Что у тебя есть? — спросил я.
— Картошка, хлеб, яйцо, соль.
— Я не буду, — сказал Виктор. — Что-то меня мутит. Даже думать о еде противно.
— А у тебя? — спросил Юра.
— Картошка, хлеб и соль.
— Чаю горячего я бы выпил, — сказал Виктор. — С вишневым вареньем без косточек.
