— Все равно я с вами не согласен, — сказал Кобцев. — Вы поглядите, как вас люди уважают, как верят, а вы, вон о чем.
— Потом к другому врачу привыкнете, — улыбнулся Николай Павлович. — Ничто не вечно на земле.
— Бросьте тоску разводить, — сказал Кобцев. — Слушать вас тошно, того и гляди в слезы кинет…
— Ну ладно, ладно, — засмеялся Николай Павлович, — уговорил, попыхчу еще.
Мы одевались в прохладном предбаннике, и доктор с Кобцевым, еще голые, пили из запотевших бутылок жигулевское пиво, и мы видели, что доктору тоскливо, хоть он смеялся и рассказывал веселое.
— Надо притащить ему лодку, — сказал я.
— Да, — сказал Юра. — Прямо отсюда пойдем и притащим.
— Может, завтра? — сказал я.
— Нет. Одевайся быстрее.
— Дотащим вдвоем? — спросил я. — И с Витькой нелегко было.
— Как-нибудь, — ответил Юра. — Па, — сказал он отцу, — ты возьми наши вещи, нам тут в одно место надо.
— Куда это? — спросил Кобцев.
— Надо. Ты не спрашивай.
Было светло, когда мы вышли из бани и спустились к реке, и стало теплее.
— У него кроме лодки ничего нет, — сказал Юра. — Только лодка и удочки.
— Говорят, его жена на войне погибла, — сказал я. — А где и как — неизвестно.
— А я слышал, что она бросила его, — сказал Юра. — И вроде бы он после этого все ездил с места на место, скитался, искал чего-то.
— Нет, — сказал я. — Это потом он скитался, а сначала приехал сюда, они здесь до войны жили. И он ждал ее здесь, думал, что она приедет или напишет, а потом поехал искать ее.
— Она бы нашлась, — сказал Юра, — если бы жила еще. Или он бы ее нашел.
— Наверное, он сильно любил ее, — сказал я. — Интересно было бы посмотреть на нее, какая она.
— Теперь уже была бы старая, — сказал Юра. — Нас тогда еще и на свете не было, когда она умерла.
— А может быть, она и не умерла вовсе, — сказал я.
— Может быть, — сказал Юра. — Тогда, значит, она его бросила.
— Умерла, — сказал я. — И с тех пор он все один и один.
— Тяжело одному, — сказал Юра. — Я бы, пожалуй, не смог.
— А он понял, что лодку утащили мы, — сказал я.
— Чего там понимать, — улыбнулся Юра. — Он как глянул на твои руки, так все и понял.
— И промолчал, — сказал я. — Другой на его месте такой крик бы поднял, только держись… Он обрадуется, когда увидит, что лодка на месте.
— Конечно, — сказал Юра. — Зря мы ее стащили.
— Зря, — сказал я. — Надо было у кого-нибудь другого.
— Ничего, — сказал Юра. — Следующий раз будем умнее.
Было еще светло, когда мы притащили лодку на больничный двор и поставили ее под навес. Потом мы почистились, вымыли под краном руки и пошли через широкий пустынный двор к больнице, длинной, одноэтажной, белой. На крыльце ее сидел, уткнув лицо в ладони, Митька Ефанов — парень из соседней деревни, а рядом стояла телега, запряженная косматой лошаденкой. Увидев нас, Митька вскочил, глаза его дико сверкнули.
— Вы куда? — спросил он хрипло и враждебно, и от него пахнуло перегаром.
— К доктору, — сказал Юра.
— Не пущу! — крикнул Митька. — Нельзя туда, не велено.
— Почему? — спросил я.
— Братан мой там, — сказал Митька. — Сгорел, самогоном пожегся, — он всхлипнул и, растопырив руки, встал перед дверью, маленький и косматый, как его лошадь.
— Умер, что ли? — спросил Юра.
— Помирает, — ответил Митька. — Не суйтесь, а то зашибу, мне сейчас все едино…
Мы не спеша возвращались домой, мы шли по мокрой дороге и разговаривали, и было все еще светло.
— Он совсем старый, — сказал Юра. — Я вспомнил сейчас его лицо и понял, что он совсем старый.
— Нет, — сказал я. — Он больной. Он каждый день думает о смерти.
— К этому можно привыкнуть, — сказал Юра.
— Не знаю, — сказал я. — Мы смотрим на это со стороны, а он думает о себе.
— И все же к этому можно привыкнуть, — сказал Юра. — И он уже привык, раз жив до сих пор.
— Не знаю, — сказал я. — Мне не хочется рассуждать об этом. Неловко как-то.
— Ты помнишь Василиху? — спросил Юра.
— Да, — ответил я. — А что?
— Ничего, — сказал Юра. — Сколько я себя знаю, столько говорили вокруг, что она больная, что вот-вот умрет, а старуха жила себе и жила, хоть и сама не прочь была потолковать о смерти. И преставилась она девяноста трех лет от роду.
— Он говорит, что больше года не протянет, — сказал я. — Знает, наверное, раз говорит.
— Тут недолго и ошибиться, — сказал Юра. — Кто это может знать?
— Хорошо, что мы притащили ему лодку, — сказал я.
— Хорошо, — сказал Юра. — Пусть не беспокоится.
…Может быть, во снах являлась она и, не дотронься — исчезнет, склонялась над миром: ливень волос и улыбка, и колдовство ладоней, и плечи, и вся она светлая…
— Ну что? — спросила медсестра Вера. И второй раз: — Ну что? — и третий: — Николай Павлович, что брату его сказать?
— Я сам, — он медленно прошел длинный коридор; и стены, и потолки, и оконные рамы белые, чуть мутноватые в сумеречном освещении, и дверь на улицу белая на двух скрипучих петлях. С крыльца соскочил, прянул в сторону, вытаращил мутные глаза человек — Митька Ефанов.
— Помер братан? — спросил он, глотнув горькую с перепоя слюну.
— Живой, — ответил доктор.
— Не помрет, а? Останется?
