Звонок не работал, зато был кнокер в виде львиной головы, и я постучала. Ваня, оказавшаяся седовласой старушкой, оглядела меня с любопытством и, отступив на шаг, пригласила войти. Квартира была огромной, с длинным, изогнутым коридором, упирающимся в кухню, и я насчитала восемь комнат, одна из которых, гостиная со стеклянной дверью и деревянным обеденным столом, использовалась как кладовка. Везде стояли безделушки, игрушки, вазы с цветами, на стенах висели старые картины, подобранные без всякого вкуса и замысла, и квартира напоминала игрушечный дом.
– Здравствуйте, добро пожаловать, как дела? – выпалила Ваня все слова, которые знала по-русски. И, помявшись, добавила: – Поехали, товарищ Гагарин! – а потом перешла на английский: – Как дела?
Но не успела я ответить, как она уже повернулась к Гудрун:
– Привет, как дела?
Ваня пригласила нас на кухню выпить кофе со свежими булками.
– Очень тёплая весна в этом году, – сказала она, ставя перед нами чашки. – Нетипичная для Швеции.
– Отличная погода, не то что в прошлом году, – закивала Гудрун.
– Да, погода хорошая, – поддакнула я.
Мы осторожно рассматривали друг друга, стараясь делать это незаметно, а встретившись взглядами, неловко улыбались.
– В ближайшем магазине ICA по утрам свежие булочки и круассаны, всего восемь крон за штуку.
– Да, булочки вкусные, – подхватила Гудрун. – Ещё тёплые даже.
– Очень вкусные. В России таких нет, – сказала я, протягивая руку за второй.
– У нас хороший дом, тихий, – сказала Ваня. – Но квартиру во дворе недавно купили китайцы.
Гудрун натянуто улыбнулась, но промолчала.
– Нет-нет, – спохватилась Ваня, – я не против мигрантов. Эту страну сделали мигранты, что бы было со Швецией, если бы сюда не приехали финны, поляки, югославы и иранцы с чилийцами. Но китайцы… Вы слышали, они даже «Вольво» купили! – Она решила сменить тему: – Расскажи о себе побольше.
– Меня пытали в полиции, – с набитым ртом ответила я. – Надевали на голову мешок, били током, заставили оговорить друзей. Теперь они в тюрьме и им грозит до двадцати лет. А мой бойфренд в федеральном розыске.
Гудрун посмотрела на меня растерянно.
– Как ужасно, как ужасно, – покачала головой Ваня. – О, совсем забыла, в торговом центре на Карлаплан в эти выходные большая распродажа.
Моя комната была маленькая, узкая, как пенал, зато с собственной ванной и отдельным входом. Окно выходило во двор. На балконе соседнего дома за столиком сидели мужчина и женщина, пили белое вино, ели креветки. Они ни о чём не говорили, только перебрасывались короткими репликами, и даже мне было понятно, что это «передай, пожалуйста, салфетку», «вино хорошее», «да, неплохое, только тёплое».
– Ну как? – спросила Гудрун.
– Мне нравится! Очень!
Я открыла окно, свесившись вниз, и помахала рукой мальчишкам, играющим во дворе в мяч.
– Откуда у старушки такая огромная квартира? Она процентщица?
Гудрун прыснула в кулак.
– Получила от государства.
– В смысле?
– Так, как у вас в Союзе получали. Встала в очередь, дождалась квартир. Мы все так живём. Платим арендный плата жилищной компании. И никто не отобрать у нас наш квартир. Но и в наследство оставить не можем.
– И что, если я, ну, предположим, получу вид на жительство, постоянный, или даже гражданство…
– Да, ты встанешь в очередь тоже. Но в таких районах муниципальных квартиров уже не осталось. Или ждать свой очереди нужно лет сорок. Там, где я живу, на Сёдермальме, лет тридцать. А в Ринкебю и в пригородах – быстрее, лет шесть.
– То есть социальное государство ещё работает, но уже еле-еле, со скрипом?
– Даже на ладан дышит, как вы, русские, говорите.
Когда Гудрун ушла, я села на подоконник и закурила. Вставила сим-карту Comviq в купленный телефон, загрузила Signal, по которому можно было безопасно говорить, и позвонила адвокату.
Он рассказал, что Тетеря добрался до Ростова, оттуда, вступив в добровольцы, которых вербовали через группу в Telegram, уехал автобусом до Донецка. Оттуда, с помощью активиста одного из левых движений, перебрался на украинскую часть и автобусом доехал до Киева. В Киеве, каждый день с трёх до пяти на Крещатике, у памятника Городецкому, его должен был ждать Бернар из меланшоновской «Непокорной Франции», внешне чем-то похожий на Тетерю. Бернар должен был уронить свой паспорт, чтобы Тетеря его подобрал и по нему уехал автобусом через границу с Польшей, а оттуда в Париж, где просил бы политического убежища. Но утром, когда он вышел из хостела на Подоле, кто-то напал на него сзади, скрутил, затолкал в багажник, и через полдня, когда Тетерю вытащили оттуда, он снова был в Ростове.
