Гудрун нас представила. Даниэль скользнул по мне нелюбопытным взглядом и предложил вина. Стены в квартире были увешаны картинами в стиле соцреализма, а из спальни смотрел огромный портрет Улофа Пальме. Ничего был мужик, но я бы его в спальне не повесила, подумала я, представляя, каково это, заниматься сексом, мучиться бессонницей или мазать пятки кремом, и всё это под насмешливым взглядом Пальме.
Обо мне все уже были наслышаны и спешили познакомиться. Писатели, журналисты, политики, чьих имён я не запомнила. При мне они перешли на английский, и от смущения, не зная, о чём говорить, я стала рассказывать про пытки.
– Моего приятеля Тимура били бронежилетом. Это называется «выбить пыль». Кладут человека на живот и бьют по спине броником. А он весит больше десяти килограммов. Ещё они любят «учить». Так и говорят, мол, пойдём на урок, учиться будешь. Усаживают на стул и бьют по голове разными книгами.
Шведы слушали, вытаращив глаза, и стеснялись жевать.
– Ещё есть такая пытка, как «больница». Когда надо выбить показания, а человек известен и следов оставлять нельзя, чтобы правозащитники вой не подняли, то его бросают в камеру с больными туберкулёзом и гепатитом С. Когда твой сокамерник отхаркивает куски лёгких, то тут что хочешь подпишешь.
Гости переминались с ноги на ногу.
– А меня пытали током. Подключили электроды к соскам. Сначала просто били током, молча, минут десять, я точно не понимала сколько. А потом стали диктовать показания. Было так больно, что я оговорила всех своих друзей. На моём месте любой бы оговорил, вынести это невозможно.
Я сама не знала, зачем рассказывала всё это. И, что ещё хуже, я зачем-то решила показать, как человек бьётся в судорогах от удара током. Я стала трястись, изображая что-то вроде пляски святого Витта, и шведы сильно растерялись. Потом мне сказали что-то ободрительное, вроде «хорошо, что ты в Швеции» и «теперь ты в безопасности», и, отвернувшись, вернулись к обычным разговорам. Так что скоро я осталась одна.
– О чём они говорят? – спросила я Гудрун.
– Ни о чём. Сплетничают. Обсуждают еду. Сегодня же пятница, по пятницам в Швеции никто не говорит ни о чём серьёзном. Сделали небольшой исключение для тебя. До понедельника шведы хотят только пить и веселиться.
За окном быстро стемнело, и я, оглядевшись, увидела, что гостей вдруг стало много, вся квартира битком. Даниэль принёс мне бокал вина, решив, что нужно поболтать со мной немного, как требует гостеприимство.
– А вы знаете, что мы бомбили Стокгольм? – вдруг спросила я, сама удивившись прорвавшемуся в моём голосе злорадству.
К нам подошли другие гости.
– Русские бомбили Стокгольм? Когда? Почему?
– Во время Второй мировой. Вы задержали нашего резидента. И тогда мы отправили самолёт, который якобы заблудился и по ошибке скинул пару бомб на город. И резидента тут же отпустили.
Гудрун изумилась, а Даниэль закивал:
– Да-да, бомбы упали здесь на Сёдермальме, неподалёку, – он махнул рукой в сторону окна. – Но никто не пострадал.
Все посмотрели на меня.
– Как хорошо, что никто не пострадал, – я попыталась спрятать улыбку. – Мы в общем-то не хотели никому навредить, так, припугнуть только.
Мне и самой было странно, зачем я говорила «мы» и «вы». Какое отношение к этой истории имели мы все, я, Гудрун, Даниэль, его гости?
Вынесли торт, и все, обступив Даниэля, запели. Гудрун по дороге научила меня нехитрым словам: «Да, пусть он живёт сто лет, да, конечно, он будет жить сто лет, ура, ура, ура, ура».
Среди гостей я приметила одного мужчину. Его трудно было не заметить, он был под два метра и возвышался над остальными. Рано полысевший, с тёмной бородой, в костюме – значит, приехал сразу после работы. Мы встретились взглядами, и он подошёл ко мне, протянув огромную руку.
– Оскар Нильссон.
У шведов нет звука «з», зато есть несколько ударений в слове, и мне понравилось, как звучит моё имя по-шведски. Я уже и сама начала представляться: Лииисааа Сорин, всё равно шведам было не запомнить моего имени.
– Лиса Сорин? Та самая русская, которая бежала от преследований?
– Ага. А ты чем занимаешься?
– Я пресс-секретарь Левой партии.
– Той, что раньше была Коммунистической?
– Точно. Но сам я в ней не состою.
Он нависал надо мной, согнувшись, как колодезный журавль, а я смотрела на него снизу вверх, так что затекла шея. Мы говорили обо всём и ни о чём, о политике, Пальме, левых, правых, русской литературе. О пытках я заводить разговор не стала.
– Мне нравятся русские книги, – сказал Оскар, – но очень сложно следить за сюжетом из-за того, что у вас так много уменьшительных имён: только успеешь привыкнуть, что героев зовут Пётр, Александр, Мария, Татьяна, Иван, как спустя несколько страниц появляются какие-то Пети, Маши, Тани, Вани, Шуры, Саши, Сашеньки… читаешь и думаешь: да кто все эти люди?
Я расхохоталась.
– А у тебя есть уменьшительное имя? – спросила я, пытаясь представить, как бы оно могло звучать.
– Близкие зовут меня Орре, монетка, но это только для своих. Ты меня тоже можешь так звать, если хочешь, – добавил он шёпотом.
