Закончив разговор, детектив расслаблено откинулся на пластиковое сиденье и мысленно назвал адрес. Теперь он, по крайней мере, ехал не абы куда, а в конкретное место, с определенной - и определенно приятной - целью.
Через полчаса он вошел в принадлежащее китайской семье уютное домашнее кафе. Заведение располагалось на первом этаже гигантского жилого комплекса, в котором, как детектив выяснил еще при их первой встрече, Нина жила со своей матерью. Ее мать была в больнице, раненая каким-то сумасшедшим прямо в центре города, среди бела дня. С этим преступлением, как и с убийством ее отца, еще предстояло разбираться. Вот только, увы, делать это будет не Смолин.
Нина ждала его. Она сидела в углу у окна, едва освещенная тусклым светом свисающей из тьмы потолка бумажной лампы, и задумчиво рисовала пальцем узоры на скатерти. Увидев Смолина, она потупила взгляд, пряча робкую улыбку. Он сел и сделал заказ: лапшу с соусом из криля. Она выбрала чай масала из индийского меню. Когда старенький робот-официант укатился вдоль проложенных в полу металлических лент, они заговорили одновременно. Запнувшись, оба рассмеялись. Нина сделала приглашающий жест, предлагая ему начать первым.
Смолин рассказал о заседании у президента и о дурацкой ситуации с гостиницами, в которую он попал. По поводу заседания он был краток. Не потому, что ему нечего было сказать - он боялся напугать ее подробностями; кроме того, ему пришлось подписать обязательство о неразглашении гостайны. Нина узнала лишь о его отстранении от расследования и о том, что он стал бездомным бродягой. Главного - что Егора приговорили к смерти - Смолин сказать не решился. Она все равно узнает, об этом сообщат в новостях, но, по крайней мере, не от него. Смолин не хотел быть в ее глазах гонцом, приносящим плохие вести.
Выслушав его, Нина надолго задумалась.
- Вы можете пока пожить у меня, - сказала она, наконец. - Я сейчас живу одна... места хватит.
В ее глазах заблестели слезы. Сердце Смолина защемило. Он поблагодарил ее и понес какую-то чушь, пытаясь выразить свое сочувствие; вышло неуклюже. Она смахнула слезу и улыбнулась.
- Все в порядке. Маме уже лучше, ее скоро выпишут.
Прикатил робот с заказом. Она пригубливала свой чай со специями и с улыбкой наблюдала, как Смолин жадно ел, наматывая огромные клубки лапши на щипцы и заталкивая их в рот целиком. Потом они говорили обо всем - о нападении на ее мать, сидящем в тюрьме Егоре, международной политике Домбровской, возврате диктатуры и бог знает о чем еще - пока хозяин заведения, морщинистый старичок-китаец, не подошел к ним и не сообщил со множеством извинений, что уже поздно и ресторан закрывается. Нина посмотрела на свои антикварные часы и ахнула: было далеко за полночь.
Они поднялись к ней домой. Смолин бродил по огромному коридору, с любопытством разглядывая пахнущие дождем и лесом пейзажи. Нина показала ему свою гордость, отъевшегося хомяка Квелле. Глядя на детектива сияющими глазами, она вертела перед ним флегматичную толстую тушку, демонстрируя шкуру редкого оттенка. Это и вправду редкость; обычно юкейские клоны похожи друг на друга, как блестящие гайки на заводском конвейере.
Потом они переместились на кухню. Заметив черный глянцевый шкаф, Смолин вздрогнул. Он знал, зачем нужна эта штука. Такой же шкаф стоял у его сестры в Екатеринбурге. Стараясь выглядеть незаинтересованным, он спросил, где сейчас гулловский андроид... и чей он. Смолин понимал, что Нина не имеет друггла и не может иметь своего андроида, но ему хотелось знать наверняка. Она успокоила его: робот неотлучно сидел в больнице у ее матери. Они были здесь одни, не считая хомяка.
Потом они пили чай с пирожными с черного рынка, необыкновенно вкусными, с настоящим маргарином, - и говорили, говорили, говорили безостановочно. Нина делилась воспоминаниями детства, а Смолин рассказывал о своей семье и Екатеринбурге, в котором она никогда не была. Они не могли наговориться. Казалось, им нужно было сказать все накопившееся за долгие годы, что они не знали друг друга.
Детектив на время забыл об ужасных событиях, что удивительным образом свели их вместе. Ему было легко и радостно. Он чувствовал себя рядом с ней безмятежно, словно маленький ребенок - давно забытое и невероятно теплое чувство. Нина беззлобно дразнила его, он отвечал ей тем же. Когда она называла его по имени - "Леша" - и невзначай касалась его руки, он замирал от счастья. Его голова кружилась, он говорил смешные глупости и сам не мог поверить, что говорит их. Мыслимое ли дело, так растаять из-за девчонки-инвалида?
Смолин не помнил, кто первым заговорил о соционике. Узнав, что детектив тоже посвящен в тайное учение, Нина возбужденно сообщила ему грандиозную новость. Они были дуалами! Смолин знал, чувствовал это. Вот почему их тянуло друг к другу как магнитом, необъяснимо и неудержимо! Его сердце пело. Это нерусское, но такое теплое слово "дуалы" исчерпывающе объясняло творящееся с ними волшебство.
