— А тех? — Бизон показал глазами куда-то за спину Семена.
— Это — вам, — прошептал бывший завлаб и медленно опустился на колени.
Его вывернуло. Полностью. До желчи.
Потом он лежал на спине и смотрел в голубое небо с редкими белыми барашками облаков. Кто-то проходил мимо, слышались голоса, а он просто лежал. И земля была не холодной, как на Северо-Востоке, которому он отдал половину жизни, а как в детстве — в деревне в Средней полосе.
В конце концов он почувствовал, что рядом кто-то стоит, и скосил глаза — Художник. С трудом заставляя работать мышцы, Семен сел. И спросил:
— Скажи, почему ты никогда не рисуешь войну?
Старик молчал довольно долго. Потом ответил:
— Потому что это некрасиво, Семхон.
На поле боя копошились люди. Что-то делали с мертвыми хьюггами, тела воинов-лоуринов перетаскивали на кладбище. Семен не смотрел на них. Художник тоже.
— Семхон, — сказал он, — хочу, чтоб ты помог мне. Я решил нарисовать большого оленя. Смой кровь и приходи.
— Хорошо, — ответил Семен и оглядел себя. Крови на нем не было.
Остаток дня он провел в пещере.
— ...мчится вперед, и земля гудит под его ногами!
— То есть главное — даже не сам олень, а его бег?
— Да, я хочу показать не животное, а порыв, стремление.
— Но я подхожу и вижу, что это олень, у которого четыре передних ноги и четыре задних. Разве так бывает?
— Конечно, не бывает, когда он стоит на месте. А когда бежит, ты видишь мельтешение — ног становится как бы много. Может быть, чтобы показать скорость, нужно изобразить еще больше ног? Чтобы они сливались, накладывались друг на друга?
— М-м-м... Как же это сказать-то? Тут же магия, которой я не владею... В этом есть недоступное мне волшебство. Смотри, вот ты изобразил бизона, который пасется. Когда человек видит этот рисунок, он сразу понимает, что бык наклонил голову, чтобы щипать траву, а не для того, чтобы броситься на противника. Ты не говорил мне этого, правда?
— Да, бизон пасется. Я так хотел, и так получилось. Если бы он нападал, у него были бы иначе повернуты рога и... и... Я бы нарисовал по-другому.
— Вот видишь! Дело же не в рогах, а в чем-то, что ты и сам объяснить не можешь, но это и так всем понятно. А олень со многими ногами... Ты же не будешь стоять рядом с рисунком и объяснять всем, что их много, потому что он бежит?
— Да, не буду, — согласился старик и разровнял ладонью мелкий сырой песок на полу пещеры. — Я и сам понимаю, что это — не то. Но хочу, чтобы он мчался!
— Слушай, — осенило Семена, — а попробуй изобразить бег оленя... м-м-м... без оленя! А?
— Без?! — Старик было изумился, но быстро сообразил, в чем дело, и идея его захватила. — Да, действительно, бег... Только бег...
Он тут же забыл о Семене и принялся водить заостренной палочкой по поверхности песка. Иногда он бурчал что-то себе под нос, стирал нарисованное и чертил снова. Семен не стал мешать — отыскал плошку с остатками жира, поджег фитиль и пошел бродить по пещере, в который раз рассматривая рисунки на стенах. Бизоны, мамонты, носороги, медведи, кабаны, лошади... вот тигр или безгривый лев, пронзенный копьями, а это — охотники расстреливают из луков стадо оленей... Честно говоря, живописью Семен никогда особо не интересовался. В детстве родители водили его, конечно, по музеям и картинным галереям, но... Как-то это всё не воспринималось, не волновало душу: ну, шедевр и шедевр — раз все говорят, значит, так оно и есть. Обидно, конечно, что кто-то получает от созерцания картин удовольствие, а он нет. К балету или оперной музыке он тоже равнодушен — что поделаешь, не дано свыше! А вот незатейливые рисунки старого мастера, раскрашенные в три цвета без полутонов, прямо-таки брали за душу. Или это влияние обстановки? Или, может быть, осознание того факта, что всё это изначально предназначено не для живущих людей, а для умерших и еще не рожденных, то есть, по сути, для вечности?
Отступала повседневная суета. В сухом холодном полумраке пещеры казались мелкими, ненужными и незначительными дела, творящиеся снаружи. Как сказал Булат Шалвович:
Что было сегодня? Так... мелкий, бытовой эпизод... Это он решил, что произошла вселенская катастрофа. На его глазах погибло полтора десятка человек. Они яростно дрались друг с другом. А могло погибнуть полсотни. Ну и что? Что-то изменилось бы в этом мире? Он-то знает, какой длины история и из чего она состоит. Здесь еще будут государства, армии. Будут войны, будут погибшие цивилизации и города, вырезанные до последнего человека. И все эти миллионы зарезанных, замученных, сожженных мужчин, женщин, стариков и детей исчезнут бесследно. В истории останутся имена лишь тех, кто вел армии. Неужели в этом есть какой-то смысл? А если есть, то для КОГО? А бизон щиплет траву на стене пещеры. И будет щипать всегда... Да, Художник знал, что делал, когда звал его в пещеру.
— Смотри, Семхон! — позвал старик.
