Когда Воорт приземляется в Ла-Гуардии, Нью-Йорк по крайней мере выглядит прежним. В этом есть что-то успокаивающее, как в неизменности чуда природы — гор, каньонов. Воорт ведет машину к далеким башням. Но, достигнув федеральной магистрали, проезжает свой поворот и направляется в центр. Останавливается позади Полис-плаза, один, опускает козырек с надписью «Полиция».
Он вспоминает Мичума. Мичум в детстве. Мичум — выпускник Вест-Пойнта — подбрасывает в воздух шапку. Мичум в таверне «Белая лошадь», его слова: «Все оказалось не так, как ты представлял».
По воскресеньям эта часть города обычно безлюдна, лишившись рабочих, которые в будни составляют основную массу населения. Воорт поднимается к площади, проходит мимо входа в управление и еще через пятьдесят ярдов сворачивает в церковь Святого Андрея. Утренняя месса закончилась несколько часов назад.
Опустившись на колени на задней скамье, он шепчет:
— Благодарю Тебя за жизнь, за дружбу, за Микки и Мичума. Благодарю за то, что помог нам остановить Фрэнка Грина. Благодарю за способность делать различия и переживать эмоции, включая разочарование. Но, Господи, как бы было хорошо, если бы Ты дал мне способность перерасти разочарование.
Уже вставая, он говорит:
— Папа, твои советы очень помогли. Но мне пришлось воспользоваться дискетой.
Поднявшись, Воорт опускает три стодолларовые банкноты в кружку для сбора милостыни, выходит и идет на запад по Чэмберсу — магистральному бульвару, связывающему мэрию с полицейским начальством. Внезапно он сам удивляется, осознав, куда несут его ноги. Минует «Веронику» — кафе, где они с Джилл пили кофе две недели назад. Доходит до Гудзона, сворачивает на север по Гринвич и останавливается перед кирпичным кооперативным домом с зеленым навесом над входом. Бывший склад, который, как еще полдюжины реконструированных домов на этой улице, возродил округу к новой жизни.
В холле — блестящий кирпич и терракотовая плитка, на сверкающей чистотой стене по ту сторону запертой внутренней двери — тоже стеклянной — висят британские эстампы с жокеями на чистокровных лошадях.
В последний раз, когда он был здесь, холл был залит кровью. Мысленно он до сих пор чувствует запах и слышит вой сирен. Тут умирал человек.
Воорт смотрит на звонки, на список жильцов. Палец в перчатке нажимает кнопку, соответствующую квартире на пятом этаже.
Сначала никто не отвечает.
Потом голос Камиллы — снова радостный и оживленный голос его прежней подруги, не захотевшей рожать его ребенка, — произносит:
— Кто там?
Воорт не отвечает, и через некоторое время Камилла спрашивает:
— Есть там кто-нибудь?
Погожим утром, в шесть часов, Уэнделл Най — потерпевший неудачу в огромном городе отец, муж и служащий — быстро шагает по булыжному тротуару, огибающему бруклинский Проспект-парк, дорогие ему места отдыха, беспечно помахивает потрепанным кожаным дипломатом, как любой состоявшийся гражданин, и что-то бормочет в микрофон на шее. Издалека он похож на одного из тружеников, добирающихся ранним утром на работу из пригорода, — на одного из тех, кто говорит по сотовому телефону, напоминает жене, чтобы та отнесла рубашки в прачечную, отдает распоряжения секретарю или замотанному брокеру, скупающему его акции.
Уэнделл Най подходит к метро, где сливается с толпой первоклассных трудоголиков, спешащих в центр Манхэттена до начала часа пик. Он выглядит человеком, не теряющим зря ни секунды времени, которое можно посвятить потенциально выгодной торговой сделке или сулящим прибыль планам.
