Родина моя, Автозавод полностью

Жили-были две сестры, их в доме называли «тудемо-сюдемо», потому что это было их любимое слово и они почти всегда появлялись вместе. Старшая из них (Тудемо) была точной копией билибинской Бабы-яги – нос ручкой от утюга тянулся к подбородку, длинные желто-серые космы торчали из-под красной косынки с «золотыми» нитками, и мотающиеся несоразмерные какие-то руки, вечно сжимавшие то метлу, то обломок палки, то выбивалку для ковров. Я лично старалась вжаться в почтовые ящики, когда она стремительно пролетала через подъезд, вызывающе двигаясь наискосок. Тудемо почти никогда не разговаривала, изредко выкрикивая что-нибудь инфинитивное, например «стоятьблядь» или «подметатьнахуй».

Вторая (Сюдемо) каким-то образом получилась ровно в три раза шире сестрицы во всех частях тела, у нее даже просматривался цвет глаз (управдомша говорила – «Сюдемо, иди-к сюды, помойные твои глаза!»), она была, напротив, очень словоохотлива и почти каждое предложение начинала с глубокого жалобного вздоха «А-а-ах ты-ы-ы», после чего как бы сглатывала этот всхлип и приступала к собственно изложению мысли или проблемы. Тудемо трудилась дворничихой, а Сюдемо чем-то вроде консьержки, Тудемо жестоко гоняла бездомных собак от баков с мусором, а Сюдемо кормила подъездных кошек, Тудемо пила разом, только «навечер», стакан-другой «водовки», а Сюдемо по чуть-чуть в течение дня какой-то кислой наливки «бурдовова» цвета, каковую от всей души ближе к программе «Время» предлагала всем входящим и выходящим, Тудемо людей чуждалась и явно запрещала Сюдемо любые «контакты», а Сюдемо боялась сестры и маялась от желания пообщаться. Они жили в коммуналке, занимая угловую, самую большую комнату, спали на одной кровати. Злые подъездные слухи гласили, что мать их была почтальоншей, которую убил сожитель – разнорабочий с ЗИЛа, а дочки жили всю дорогу в каком-то специнтернате («гли-кось, они ж ненормальные на голову, точно, я б таких тоже сдала!») и появились в подъезде только после смерти мамаши. «Вот на том самом диване, где он ее душил, они и спят, сердешные», – откуда эти подробности были всем известны – да известно откуда, любая такая «деталь» чужого горя, «мутной истории» становится абсолютом просто потому, что выдумать такое невозможно. «Сердешные» жили дружно, никому не мешали, ругались только из-за телевизора. Летом Сюдемо любила посидеть с бабками на скамейке, полузгать семки и послушать разговоры, а Тудемо кружила вокруг и точила ухо на все то, что начинала рассказывать сестра. Как только та «забывалась», Тудемо подскакивала и выдергивала свою медузную часть семьи из приятного общества, шипя и плюясь инфинитивами, пихала ее локтем в сторону лифта. Сюдемо робко протестовала и обижалась, но шла и шла.

Это представление разыгрывалось по теплой погоде буквально каждый день, и мы, дети, любили хихикать над одной и той же мизансценой, где Сюдемо начинала фразу с «А-а-ах ты-ы, а вот у на-а-ас ра-а-аз в тырнате-е-е случай бы-ы-ыл…» – как Тудемо уже неслась к ней с занесенным локтем, грозящим в глаз. Сюдемо любила читать и просила все время оставлять ей газеты или какие-нибудь бульварные книжонки, отдельное предпочтение отдавала литературе про диеты и голодания, а в самом нижнем ящике ее «рабочего стола» под квитанциями и за мышеловкой лежал сборничек Блаватской. Тудемо бесцеремонно лишала сестру любого чтения, выдирая из рук журнальчики про здоровье, – она была главной добытчицей-волчицей, тащила все добытое в пункт приема вторсырья, приходила довольная, медленной свободной походкой, скрючив руки в кулаки, засунутые в карманы серого халата, подволакивая галоши, обвязанные бечевкой от торта. Она заработала на газетах, банках, обрывках тряпок – и несла сестре несколько рогаликов по пять копеек, которые та под чайный гриб или загадочное питье «бурдовова» цвета употребляла перед телевизором…