Ну тут по идее все ожидают рассказа об их бесславной кончине, как «вдруг» скончалась одна из сестер, потом не вынесла разлуки другая, но на то жизнь и отличается от литературы, чтобы ломать стереотипы и не идти по законам жанра. Сюдемо ррраз – и вышла замуж. За соседа по коммуналке, токаря все с того же ЗИЛа. Он устроил жену к себе в цех – уж не знаю кем, какой-нибудь учетчицей. Она сперва переехала к нему в комнату, стала бегать с ним по утрам (выглядело это прекомично – бодрый подтянутый мужик в трусах наворачивал круги вокруг школы, а за ним мелкими перебежками тряслась Сюдемо, периодически приваливаясь то к березке, то к рябине, то к фонарному столбу), начала курить, а через полгода вдруг сдала на права и водила ихнего «козла» так лихо, что оставалось руками развести. Она перестала стремиться летом на скамейку, зато могла вскользь сказать кому-нибудь невинную гадость и всячески давала понять, что ее нынешнее семейное положение вознесло ее не просто на ступеньку, а на целый лестничный пролет выше всех, кто продолжает сидеть и лузгать, в то время как она за рулем авто везет мужа на садовый участок, тудемо-сюдемо. Нет, детей у них, конечно, не было, но зато появилась хрупкая и бессловесная племянница мужа, которую Сюдемо гоняла и в хвост и в гриву, заставляя мыть квартиру и дежурить в подъезде – племянница была поселена в бывшей комнате мужа, в то время как муж и Сюдемо заняли большую комнату…
А что же там Тудемо? Да, ее не стало очень скоро после свадьбы сестры. Не, не спилась, не умерла от сердечного приступа, не прыгнула из окна и не попала по пьяни под машину. Она полезла на дерево, чтобы снять застрявшего и обалдевшего от ужаса кота, и упала вместе с ним. Кот выжил.
14. Морилкины
Семейство Морилкиных, которых каждый второй в подъезде беззлобно именовал Мудилкиными, проживало с сыном в угловой коммунальной квартире, занимая две комнаты из трех. Хозяин третьей комнаты, бывший военный, появлялся раз в полгода, мыл окна и исчезал, ничем не нарушая течения жизни основных жильцов.
Иван Морилкин когда-то трудился на ЗИЛе слесарем механосборочных работ на АСК возле пятой проходной. Вообще он еще пацаном попал на ЗИЛ во время войны, какие-то обрывки рассказов об этом мне доводилось услышать – о сушильных печах в 600 градусов; о четырех телогрейках, надетых друг на друга, «прогоравших до жопы» – когда печи почти остывали, пацаны лазали в них и счищали нагар; о том, как воровал какие-то стальные трубки, плющил их и делал из стальных пластин ножи и совки, которые потом успешно продавал; о том, как на заводе утром всем давали молоко, но не разрешали пить до вечера, а молоко от жары портилось; как попался на воровстве трубок, но был оправдан, и т. д. В общем и целом после армии почти четверть века оттрубил Ваня Морилкин на заводе, пока таки не сел за какие-то уже масштабные кражи в год моего рождения, 1973-й. С зоны Ваня вернулся человеком, мощно и окончательно ненавидящим советскую власть: на коленях у него были наколоты розы ветров («в карцере каблук сожгли, скрепку наточили и вытатуировали»), что означало, как он объяснял, «не встану на колени перед законом», он не курил сигарет из красных пачек, например «Яву», потому что красный цвет – «коммунячий». Про родной завод не мог слышать, именовал его, как и многие тогда, «заводом измученных лимитчиков», а сильно выпивши, высовывался в окно и орал известную кричалку: «Руки в масле, жопа в мыле, мы работаем на ЗИЛе», а еще страстно, натурально напоказ и от противного болел за ЦСКА и даже расхаживал по улицам в красно-синем шарфе (видимо, нелюбовь к «коммунячьему» тут не считалась), что в нашем районе черно-белых «торпедовцев», особенно в дни матчей, было равносильно самоубийству. Но Морилкин неунываемо выживал после фанатских стенки на стенку и вообще был мужчиной уверенным и твердо понимающим все про свои права и обязанности.