31 октября 1998 года я сидела на балконе нашей старой автозаводской квартиры, закутавшись в плед, пила водку, курила, вертела на веревочке игрушечную ведьму и смотрела вдаль. Даль там обширная, в хорошую погоду даже виден храм Вознесения в Коломенском. Было холодно, пара градусов мороза, очень тихо, сияли огни Кожухова, по окружной железной дороге уютно чучухали товарняки. За час до этого у меня в гостях был приятель, который звал поехать в какой-то кабак праздновать еще не очень раскрученный в наших широтах Хеллоуин. Я отказалась, о чем потом страшно пожалела, но зато приятель подарил мне синюю круглую свечку в железной коробке с фитилем толщиной в мизинец – как он объяснил, это такая специальная «уличная свечка». Вот ее-то я и зажгла, чтобы попраздновать этот самый не очень понятный вечер всех святых. Минут через несколько после этого сверху послышался голос Вадика и его жены Любы: «Пожар, епть! пожар!» Смотрю в помянутые дали – где ж пожар-то?.. Неужели им с десятого этажа видно лучше, чем мне с девятого? А они всё надрываются. Я поднимаю голову и понимаю, что своей свечкой закоптила им свежевставленное окно – летели прям жирные такие хлопья. Я быстро притушила свечку, закрыла балкон и не отвечала на звонки в дверь. А наутро…
Но тут придется вспомнить, что было за неделю до описываемых событий.
26 октября я проводила маму в Израиль, у нее был запущенный рак, и мы с папой надеялись, что ее смогут там спасти. В Москве вылечить ее не смогли, да еще и добавили проблем ошибкой при облучении, увеличив дозу путем случайного нажатия лишнего нолика.
Папа занимался оформлением маминого выезда в Иерусалиме, а я в Москве. Благодаря давнему другу семьи, крупному чиновнику, его связям и просьбам маме сделали паспорт на ПМЖ не за полгода (тогда процедура была такая – сперва районный ОВИР, потом документы поступали в центральный УВИР на Покровке и т. д.), а за две недели. С мамой полетела ее ближайшая подруга, мы попрощались, сказали друг другу какие-то очень важные слова… Больше не пришлось ее увидеть – ни живой, ни мертвой. Но я еще об этом не знала. Было поздно, я легла спать. Шел проливной дождь.
Часа в четыре утра проснулась от воплей и грохота – верхние соседи, продавщица Люба и ее муж автослесарь Вадик, опять взялись друг друга убивать (в наших сталинских домах с их деревянными перекрытиями слышно все так, будто происходит прямо у тебя на голове, хотя всего-навсего был открыт балкон). Они делали это регулярно – примерно раз в квартал, после получки. Начиналось все с караоке – сперва только вошедший в моду «Владимирский централ», плавно переходящий в «Пусть бегут неуклюже», потом а капелла «Ой, мороз, мороз», потом через небольшую паузу проза: «Повтори, че ты сказала, сука!» и «Отъебись, урод!», начинала лаять их припадочная колли, потом просыпался и плакал сын. В этот раз градус был чуть выше обычного – качалась лампа. Со вздохом я подняла трубку, чтобы звонить в милицию – это уже было привычным делом в подобных ситуациях, как вдруг раздался кошмарный вопль и звон разбитого стекла. Я замерла с трубкой в руке. Через мгновение послышался обиженный голос Любы:
– Ну и какого хуя ты выбросил мой аквариум?..
– Там все равно дождь, – философски отозвался Вадик.
«Не поспоришь», – подумала я и положила трубку.
Утром я заглянула на свой балкон. Он был засыпан осколками, с бельевых веревок свисали сопливые водоросли. Рыбок, понятно, смыло ветром и унесло дождем, ну или наоборот. Я подмела осколки. Тут раздался звонок из Израиля. Звонила мама:
– Я сижу в кресле-каталке на балконе в хосписе, светит солнышко, я курю и наблюдаю стаи уродов.
– Каких уродов, ма?..
– Дурында, уДодов. Они тут роятся. В смысле гнездятся!..
– Круто!.. а нам вчера наши верхние уроды на балкон аквариум выбросили.
– О!.. ты спасла рыбок?
– Они теперь в лучшем мире, я думаю.
– А, ну, значит, им уже повезло… Ты знаешь, я тоже тут в каком-то смысле в лучшем мире… Ты говоришь, дома дождь? А здесь жарко, представляешь!.. Но это ничего, много тени, здание очень старое, воздух, конечно, необыкновенный, потолки высоченные, арки всякие, резьба, колонны… У меня кресло это, инвалидное, я себя так неловко ощущаю – санитары, или медбратья, или кто они тут – огромные рослые голландцы, и немцы – полно немцев, грехи замаливают за нацизм – и австрияки еще! Нет, правда, они какие-то великаны все как на подбор, у них руки как клешни, такого крабного размера!.. По карнизам ходят тощие коты и мечтают наловить удодов. Такое шапито, не рассказать! Да, а на завтрак мне дали что-то рыженькое и сладкое, мне медсестра, венгерка, сказала, называется «папайя». Очень вкусно… Врач – совсем черный, эфиоп, что ли, я его боюсь немножко. Но тут много русских, все ласковые и все объясняют, переводят… Ты меня слышишь?
– Да, мамс, я хорошо слышу, хорошо!
– Детка, ты там ешь, пожалуйста, не что-нибудь очень ужасное, ладно?
– Не очень ужасное! Так, в меру…
– Я тебя прошу – ешь с утра, а не кофе-сигареты. Мне вот, правда, дали утром и то и другое…
– Завидую!
