– Дурочка ты. Ладно, я уже устала немножко говорить, прости… В другой раз еще потреплемся…
Потрепаться уже не случилось. Маме сделали операцию, поняли, что поздно, и отпустили догорать. Не уверена, что она точно понимала, что именно происходит с ней. Ее мучали боли, она слабела, угасала…
Много позже, когда я пришла работать в журнал PSYCHOLOGIES, одна известная женщина – психолог и психотерапевт рассказала мне в интервью, что в любом диалоге бывает собственно текст, подтекст и подтекст подтекста. В нашем диалоге подтекстом были мамины слова и вопросы «между строк»: «Ты ведь знаешь, что мне больно и страшно, хотя и не можешь понять, слава богу, насколько… Я очень волнуюсь, ты же ничего не умеешь, ты росла избалованная нами, ты даже не знаешь, как платить за квартиру, к каким врачам обращаться, если что, ты совершенно не разбираешься в людях… Я так боюсь за тебя!.. Ты справишься? Ты сможешь? Я же не смогу быть рядом…» А я как бы отвечала подтекстом на подтекст: «Не волнуйся, мамс, я смогу. Мне немножко страшно жить без тебя, но когда-то же надо научиться. Я спрошу, как платят за квартиру… и не сожгу больше ни чайник, ни фен, ни плойку… Все будет хорошо, мамс, правда, потому что если я буду думать сейчас плохое, то сойду с ума… Мамочка, живи, пожалуйста, а я всё-всё буду делать, чтобы ты за меня не волновалась…»
Окно Люба с Вадиком вставили быстро, не сидеть же в холоде. И вот это самое окно я и закоптила своей свечкой. И вот наутро 1 ноября я столкнулась в дверях подъезда с Любой, которая сразу взяла си второй октавы:
– Ты че блять охуела ваще, мы думали пожар нах, мы тока окно новое вставили епть, иди вон блять мой его мне!!!
– Хайло заткни, чучело. Я тебя не звала балкон от осколков подметать.
Люба смерила меня мутным взглядом, припоминая детали недельной давности. Чело ее прояснилось, и она улыбнулась полубеззубо:
– А, блять, точно. Ну ты юморишь ваще!..
Похохатывая «Блин, ну точно, аквариум же!», Люба села в лифт и уехала домой.
Моя мама обожала петь. Слышать это было невыносимо. Мы с отцом, счастливые обладатели абсолютного слуха, молча страдали. Страдали и одновременно гордились, потому что понимали: мама поет назло и вопреки своей семейной истории. Мамина родня – могучий еврейский клан портных, сапожников и фармацевтов, в недрах которой внезапно взошла звезда композитора Антона Рубинштейна. И все ее ремесленное семейство вдруг разом стало музыкально одаренным, рафинированным и утонченным. Мамина кузина Берточка Розенберг с колыбели играла на виолончели и в конце концов стала обладательницей самой престижной премии мира за свое искусство; сводный брат Абраша Миллер стал выдающимся пианистом и уехал из Вильнюса в Штаты, прочие юные родственные дарования хотя бы пели в хоре, и только бедная мама не могла отличить польку-бабочку от похоронного марша. Адской мукой оборачивались для мамы визиты к родне на какие-нибудь дни рождения, потому что кульминации любого такого праздника, прекраснейшему воздушному «Наполеону» или плотненькому липкому «Муравейнику», непременно предшествовал парад талантов. «Вот, все дети как дети, – шипела бабушка Аида Самуиловна, – смотри, как Мишенька пилит скрыпочку, ай, золотце, папу прославит, маму прокормит, а ты, гой-еси-через-колено, тупка, бездарь, за что мене такое горе!..» Мама внимательно смотрела на Мишеньку, мысленно сочиняя ему «смерть жуткую, лютую», и Мишенька вздрагивал под этим взглядом, комякая пиццикато и забывая выйти на коду.
