Командира подняли за шинель и понесли по окопу назад, к нашим позициям. Голова майора без шапки с коротко стриженным под полубокс, почти лысым затылком и аккуратным чубом безвольно свисала ниже воротника, кончик чуба цеплялся за мёрзлую землю, из ран в груди капала кровь тут же примерзая к земле. Она и сейчас там, в земле Ворошиловки – кровь майора Овчинникова… Навстречу уже бежал на полусогнутых санитар. Командира положили перед ним на землю.
– Живой, – ответил он на вопросительные взгляды солдат, освещая майора фонариком, видишь кровь пульсирует из ран и зрачки узкие, Живой командир, живой. И выживет, ведь это Волк, Волчара , они живучие.
Он проворно и умело разрезал шинель острым ножом, освободил раны. Две дырочки зияли справа на груди и одна под правой лопаткой. Теперь было видно, что кровь не только вытекает из раны, но и пузырится от выходящего при дыхании воздуха.
– Медсанчасть ещё в Кашарах, не доставим, туда километров тридцать, нужно к кому-нибудь в дом, в тепло, – санитар уже перевязал раненного, наложил плотные повязки на дырочки. Закончив свою работу он выглянул из окопа: вокруг только силуэты разрушенных хат. Город вдали, погруженный тоже в темноту. На землю уже опустилась ранняя январская ночь. Тяжелые облака прижимались всё ниже к земле, мороз ослаб, в мрачном воздухе закружились снежинки. Природа жила своей размеренной жизнью. Войны для неё не существовало.
– Вон, видишь дым из трубы, смотри, – санитар обратился к немолодому, небритому солдату, одетому в телогрейку и ватные штаны и тоже всматривающемуся в темноту из окопа, – вот туда и понесём, запомни направление, чтобы не сбиться с пути если пурга начнётся. Командир есть командир! У нас десять человек убитых, а нечисти – всё поле усеяно, промёрзнут гады быстро, чтоб не смердеть потом.
Майор сначала лежал неподвижно, из уголка рта только пузырьками выделялась кровь как пена, теперь и заметно стало, что еле дышит всё же. Вскоре подошли ещё два бойца и, уложив майора на плащ-палатку, все отправились в путь. Ещё издали в темноте навалившейся ночи проблескивал огонёк то ли свечи, то ли керосиновой лампы в окне дома, единственного уцелевшего во все Ворошиловке. Санинструктор, подойдя к дому, заглянул в окно и постучал. В ответ – тишина.
– Мы свои, бойцы РККА, раненого принесли, – приложив ладони трубкой ко рту, громко произнёс он и отошел в сторону быстро – вдруг там немцы внутри.
В доме послышался шорох, промёрзшими петлями заскрипела входная дверь и открылась. На пороге стояла пожилая женщина, закутанная в старый платок и одетая в белевшую в темноте рубаху.
– Боже, наконец-то, спасители, неужели прогнали извергов, – она тряслась вся и от плача, и от радости. Голос её срывался на рыдания.
– Мать, подожди радоваться, впусти скорее в дом. Командир ранен.
– Да, да давайте, несите его сюда, смотрите потолок низкий, не стукнитесь лбом, она суетливо отступила назад, стараясь осветить коридор своей свечей. Открыла дверь в хату. На всех сразу пахнуло теплом, теплом, которое они не чувствовали уже давно. Хата была из двух комнат, разделённых стеной, в которую была встроена печь и дымоход. Пахло гарью, правда гарью пахло всё кругом: многие хаты были уже сожжены и некоторые дымились ещё. В первой комнате было что-то вроде кухни, прихожей и спальни сразу, справа у маленького окошка стояла старая железная кровать.
– Несите сразу в ту хату, – хозяйка шла сзади за солдатами, подняв свечу почти до потолка.
Вторая хата – комната была чуть больше. Здесь тоже стояла железная кровать и всё.
– Здесь немцы спали, жрали, срали, гадили в общем, – хозяйка указала на кровать, – офицер спал, а там, – она кивнула в сторону первой комнаты, – спал его слуга. А я жила в погребе. Сегодня сбежали, гады.
Солдаты уже уложили Овчинникова на кровать, где прошлой ночью спал ещё фашист.
– Дай ему чуть-чуть воды, может глотнет, – сказал санинструктор и хозяйка выбежала ах в сени и вернулась с солдатской кружкой. Санинструктор поднёс её к губам майора, смочил их. Тот задвигал губами и глотнул и опять замер.
За окном завивал ветер протяжно и голосисто, навивая тоску, а в хате было тепло и уютно. Солдаты поснимали сапоги и расстелив телогрейки положились на полу поближе к печке. Хозяйка с санинструктором суетились вокруг раненного. Дрова потрескивали в печи, и лучи красного огонька прорывались сквозь щелку между печными плитами и весело плясали на потолке. Ночь пришла в природу.
