Я дождался, пока она зайдет в офисный лифт, чтобы спуститься вниз, на паркинг с машиной. Вот только я знал, что за руль она уже не сядет.
— Добрый вечер, — улыбнулся я фальшиво и вскочил в этот лифт в последнюю секунду. — Уже домой? Так рано?
Она слегка смутилась и хотела разобраться, кто я и откуда ее знаю. Но проблема побличных людей — в их публичности. Их знают все в лицо. А вот они, по существу, не знают никого.
— Да я... — пожимала она плечами. — Сегодня день рождения у сына.
— А, понятно. Это важно.
На моем лице все так же была улыбка. А пальцы нажимали "вниз".
— Вам тоже на паркинг? — спросила она. — Потому что мне...
— Да, — кивнул я без заминки. — Нам как раз по пути. Безо всяких сомнений.
Правило номер два: отрежь мосты для отступления. Чтобы жертва не смогла сбежать, пока ты готовишь оружие.
— А вы... Вы из юридического?
Ее пытливый ум хотел понять, кто я на самом деле. Возможно, это чуйка. А возможно, она и не думала, что в следующее мгновенье я нажму на кнопку. Заблокирую наш лифт, чтобы без лишней спешки выполнить заказ.
— Нет, — ответил я сухо и нажал на аварийную кнопку. Катушки замерли на месте, трос напрягся и слегка тряхнул наше место встречи. — К сожалению, я не из юридического.
Я достал из кобуры пистолет и принялся накручивать глушитель.
— Что? — покрыло ее губы мелкой дрожью. — Нет, пожалуйста... Помогите!
Она стала лезть на стену, словно кошка, загнанная в угол. Будто я был пес и готовился ее порвать. Лишь потому, что я пес. А она — просто кошка. Таковы были законы природы. Не я их придумал.
— Камера отключена, можешь не стараться. Тебя никто не услышит, Азиза. Лучше стань на колени и расслабься.
— Нет... — прижалась он к стенке. — Нет, я умоляю вас! Вы делаете ошибку! Я просто журналистка!
— Я это прекрасно знаю. Потому и послали. У каждого своя работа, — говорил я со стволом в руке. — Кто-то пишет заголовки для желтой прессы. А кто-то наводит порядок.
— Но это не просто заголовки!
— Мне плевать. Можешь называть это как хочешь. Мне все равно. Мне тебя заказали. И я это сделаю.
— Это из-за интервью?! — поняла она без лишних разговоров. — Из-за интервью ведь, да?! Говори мне прямо, тварь!
Баба оказалась жесткой. И это неудивительно. Чтобы копать под наших чинушей, надо быть не просто смелой — надо от природы иметь железные яйца. И у Листьевой они были. Уж побольше, чем у тех, кто ее заказал.
— Да, красапета. Из-за интервью. Но ты уже ничего не изменишь. Заказ есть заказ. Ничего личного... Спустилась на колени, опустила голову. И лучше не дергайся.
— Нет... Прошу... — катились у нее слезы по щекам.
Красивые очки в бордовой оправе запотели. Я их снял, чтобы не мешали. И уверенно нажал на женское плечо — чтобы она все поняла без разговоров.
— Советую закрыть глаза и не дергаться. Будет лучше, если все произойдет легко и с первого выстрела. Не заставляй меня стрелять тебе в сердце — это больно и грязно...
Но никто не хотел умирать. Вообще никто.
Она достала телефон. Но не затем, чтоб позвонить в полицию — она показывала мне заставку.
— Посмотри, вот мой сын!
Она держала перед пистолетом фото мальчугана лет двенадцати. Может, меньше. В эти годы я тоже лишился матери. Но это пошло мне только на пользу — жизнь закаляет. И тут мы подошли к самому главному.
Правило третье, оно же последнее: никакой пощады и сомнений.
— Да мне посрать на твоих детей! Убрала телефон и руки за голову!
— Нет! Ты ведь тоже человек! Ты ведь должен меня понять! Я не верю, что тебе по барабану! Неужели тебе правда все равно?!
Она прижимала смартфон к своим губам и будто целовала малого на прощание. А я просто взводил курок и готовился сделать свое дело. Готовился стрелять в упор.
— Я не человек — я солдат. Я просто выполняю приказы. И мне все равно, есть ли у тебя семья, собака или больная мамка. Я просто аудитор. И если бы мне поручили убить твоих детей, твоего мужа, твоих друзей — будь уверена, моя рука бы не дрогнула. Всадил бы пулю в каждого. Я выполню все, что прикажут, Азиза. Поэтому обычно с жертвами не базарю, — вжимал я дуло глушителя ей прямо в лоб. — Со мной бессмысленно торговаться. Все, что ты можешь выбрать — это получить пулю в висок и сохранить свое лицо нетронутым, или смотреть мне и дальше в глаза, как долбаный герой, но поехать на кладбище в закрытом гробу. — Она стояла на коленях и билась в истерике. Она ощущала дыхание смерти, но не хотела склонять головы. — Вот, — ткнул я себя пальцем в правую щеку, — видишь, как выглядит пуля, попавшая в лицо?! Я знаю, каково это! Смотри на этот шрам! Смотри! У тебя будет такой же, если не наклонишь чертову башку!
Я опустился на одно колено, чтобы показать свое уродливое лицо во всей красе. Чтобы она прочувствовала мою боль, как чувствую это я сам. Все эти годы после воскрешения. После того, как начал жить заново и теперь бесконечно отдаю долги своей темное стороне. А другой и не осталось...
