Окинув меня критическим взором, Вика заявила, что так не пойдёт (видимо, я не соответствовала её представлениям о прекрасном) и выдала мне эротично короткий шёлковый халатик с кружевами. Я полюбовалась на себя в зеркало: взъерошенная, без макияжа, зато в каком прикиде! И ножки ничего: с Викиными, конечно, не сравнить, но в целом очень даже.
Налюбовавшись на акушерку в непривычно соблазнительном образе, я приступила к своим непосредственным обязанностям. Схватки раз в пять минут, шейка пока пропускает только два пальца, роженица между схватками жалуется и ноет:
– Нет, я, конечно, понимала, что будет больно, но не так же!
В перерывах не отдыхает, а продолжает страдать и хныкать. Что ж, идём проверенным путём: клизма, ванна.
Первая явно доставила ей чисто эстетические страдания. В ванне же, где Вика грелась часа два, вроде что-то начало понемногу раскрываться – правда, роженица периодически отвлекалась, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Потом в ванной стало совсем душно, Вика вылезла из воды и сразу же принялась втискиваться обратно в тугой лифчик, оказавшийся под топиком.
– Не надо ничего надевать, просто завернись в полотенце.
– Нет, девять месяцев его не снимала, даже спала в нём! Я должна сохранить грудь, это мой рабочий инструмент.
И прямо на влажное тело, в идущих схватках, натянула на себя всю амуницию – и лифчик, и топик, и шортики. Посмотрелась в зеркало, поправила причёску, проверила осанку.
Снова переместились в её чудо-комнату. А дальше всё как обычно (роды, как правило, дело довольно нудное, далеко не такое экстремальное, как многим кажется со стороны): схватки и перерывы, перерывы и схватки…
Вика по-прежнему схватку не принимала, а терпела, в перерыве же страдала и жаловалась. Я гладила её восхитительную спину, массировала крестец, уговаривала отдаться потоку родовой энергии и расслабиться. Но шейка так и оставалась плотной, раскрытие не продвигалось дальше четырёх сантиметров.
А ещё я Вику осуждала, хотя и немного стыдно в этом признаваться. Будто я расколола большой красивый орех, оказавшийся пустым. Надо же, думала я, столько слушала про истинную женственность, головой всё вроде осознаёт, такая офигенно красивая, а так ничего и не поняла про рождение человека… Комната просто наполнена любовью к себе. И фото, и наряды, и макияж, а главное, проживание схватки – всё про себя!
И вот глажу я, вся такая умная, профессиональная и по-шекспировски разочарованная, узкую нежную спину и вдруг вспоминаю, как на обучающих лекциях один классный остеопат говорил:
– Уберите себя, когда прислушиваетесь к пациенту. Если вы ровны и спокойны, как зеркальная гладь тихого горного озера, то любой брошенный в вас маленький камушек вызовет круги, по которым сразу начнёте что-то понимать. А если вы сами – бушующее море, то какой булыжник туда ни швыряй, ничего не заметите.
Стала пробовать «убрать себя», а мне это легче даётся через ум. Начала размышлять: что же именно я осуждаю? А если бы такой красивой выросла моя дочь, я бы относилась к ней так? А если бы такой красивой была я сама? Не носилась ли бы с собственным видом, не лепила бы свои портреты на любую попавшуюся под руку поверхность?
Просто думала об этом, гладя шёлковую кожу. Исчезала, растворялась, сливалась с происходящим, перестав надеяться, что способна помочь.
И что-то произошло.
Вика внезапно как-то по-новому вздохнула: низко, будто из живота. Вынула из причёски хитрую невидимую заколку, и тёмные волосы невероятно красиво рассыпались по спине. С раздражением стянула тесное бельё. Выскользнула из моих рук, изогнулась как кошка. Перестала говорить между схватками и задышала, словно в постели с мужчиной…
Посмотрела внутри – семь сантиметров и тонкая шейка!
Собирались как могли быстро. Мама суетилась:
– Что дать из одежды, в чём поедешь? Какой свитерок?
– Ничего, – почти рычала Вика, – всё равно! Какие-нибудь штаны, любую куртку!
Примчались в роддом с полным открытием и через час родили. Доктор потом сказала мне:
– Знаешь, я была уверена, что эта девочка приедет в самом начале, а сантиметрах на трёх попросит эпидуральную анестезию. Удивили…
Эти роды стали победой. Прежде всего моей – над собственным эго.
Чем отличается тридцать первое декабря от других дней в году? Ничем. Чем отличается любой памятный день, который мы придумали и решили отмечать: день рождения, день влюблённых, день сантехника, защиты полярных тюленей или государственного флага? Ничем. Это условности, о которых мы договариваемся и которые соблюдаем.
Как мы ощущали Новый год в детстве, пока не выросли и не превратились в уставших, чем-то разочарованных и подавленных взрослых? С самого утра нас охватывало праздничное настроение, день казался каким-то особенным, необычным. Нас радовало ожидание чего-то сказочного. И когда стрелки часов близились к полуночи, градус радости зашкаливал, потому что весь день мы прожили в предвкушении: впереди праздник, скоро случится чудо!
