Родная кровь полностью

Байрон был не зол – он был вне себя. Энергетика его яростного состояния буквально приковала меня к месту. Кажется, я впервые в жизни так отчётливо испытал оголённый страх. Потому что я знал, что Крайтон-младший в корне отличается от Крайтона-старшего, что означает, что раз Байрон узнал всё, значит теперь сделает всё, чтобы нас с Лурдес покарать самым жестоким образом… Мы отобрали у него не просто правду о его происхождении, но убили его мать и любимую им женщину. Да он нас казнит без суда и следствия!..

Когда Байрон сказал Лурдес подниматься наверх и решать самой, что с собой делать, я понял, что это приговор и что следующий приговор будет выписан мне. Лурдес уже было не спасти, я знал это, как и знал то, что мои семьдесят четыре года не пойдут ни в какое сравнение с тридцатью двумя годами этого мускулистого потомка Пины – он уложил бы меня одним щелчком по носу, вздумай я наброситься на него. Даже эффект неожиданности мне не помог бы, а то, что могло бы помочь, в этот момент было сокрыто в двойном дне бардачка машины Лурдес и было заряженным “на всякий случай”.

Я сумел ретироваться из дома незамеченным, но для спасения Лурдес было уже слишком поздно. Сев за руль автомобиля Лурдес, я уже знал, что она уже находится на втором этаже в своей спальне, уже пьёт цианид, а значит ей уже не помочь и риск не будет оправдывать средств. Вжав педаль газа в пол до упора, я на полной скорости покинул территорию Крайтона. В итоге у меня получилось скрыться прежде, чем вызванные Байроном копы успели увидеть мой не успевший остыть след.

Я предвидел подобный вариант развития событий с тех пор, как узнал о том, что при первой попытке пристрелить Терезу Холт я промахнулся. “Ты старый идиот!”, – кричала Лурдес три недели назад, как только я переступил порог её спальни, думая, что она желает со мной поиграть. – “Я только что видела её в кабинете Байрона! Тереза Холт жива!”. С тех пор я действительно чувствовал себя идиотом, так как, не зная того, являлся им все последние пять лет своей жизни, ведь я искренне верил в то, что убил именно Терезу Холт. Мой старик, пять лет назад всё ещё бывший главным следователем уголовного отдела полиции Роара, не удосужился назвать мне имя убитой мной девушки, я же, будучи уверенным в своей правоте, не уточнил, и в итоге Тереза Холт не только сохранила себе жизнь, но и воспроизвела на этот свет новую жизнь – она родила сына Байрона, внука Пины. Одна только мысль о том, что эта родословная линия никак не может прерваться, в последующие недели захлестнула мои мысли мутной волной безотчетной злости на самого себя. Я всегда был из тех, кто любит доводить начатое дело до конца, но жизнь Терезы никак не желала обрываться. Сначала Рина Шейн, затем Ванда Фокскасл… После двух неудач с одной никчемной девчонкой, на первый взгляд ничем не выделяющейся из общего стада других девиц, я уже был зол так, как не был зол никогда в своей жизни, даже когда знал, как жестоко Эрнест на протяжении долгих лет насиловал Лурдес, не в силах рассмотреть, а значит понять её вину, вызывающую в нём эту зверскую агрессию.

Для того, чтобы погасить злость в своей грудной клетке, этот неконтролируемый, а потому с каждым днём всё опаснее разрастающийся пожар, мне необходимо было сделать только одно – пристрелить наконец Терезу Холт. И я её пристрелил. И наконец почувствовал удовлетворение. Я только начал им упиваться, когда Байрон всё узнал.

Мы с Лурдес всегда считали Байрона самым опасным игроком в нашем страшном покере, об участии в котором он до сих пор всё же не подозревал, и потому, стоило Байрону перешагнуть отметку подросткового возраста, как я начал готовиться к тому варианту исхода событий, в котором мне придётся защищаться именно от этого нападающего. Можно сказать, что я предвидел, что именно сын Пины рано или поздно, случайно или умышленно, но обязательно разоблачит нас с Лурдес. И потому все эти годы я был готов к сокрушительному удару с этой стороны так же, как была готова к нему Лурдес, вот только я, в отличие от этой женщины, всю свою жизнь оперирующей крайностями, не собирался глотать цианид. Я планировал продолжать жить, пусть и осознавал, что после вскрытия правды моя жизнь больше не будет столь безбедной, а местами даже роскошной, какой она была на протяжении последних тридцати пяти лет, с момента рождения моей обожаемой дочери.

Августу я любил с самого её рождения. Эта девочка принесла мне всё: богатство её приёмного отца, радость тайного отцовства, гарантию на безбедную старость. Она была моим любимым, но не единственным ребёнком, о чём Лурдес, мастерица сногсшибательного блефа, даже не догадывалась – я обошёл её хотя бы в этом.